Хелла - Алена Махонинова

другую, а именно такое ощущение у меня возникает от обычно употребляемого слова překládat, перекладывать, и от моей собственной работы. Как бы то ни было, перевод – это путь к пониманию предмета через внимательное чтение лишь для того, кто перевод выполняет и при этом взвешивает неисчерпаемое множество вариантов до тех пор, пока не придется выбрать один-единственный. Для читателя перевод – это только полет над обширными просторами, которые переводчик уже волей-неволей вспахал.

Чем дальше, тем меньше я верю в возможность перевода, его способность передавать оригинальные значения, которые лежат далеко за пределами каких бы то ни было словарей и справочников. Что, например, остается чешскому читателю от позднего стихотворения Осипа Мандельштама, которое Хелла в письмах Тамаре упоминает несколько раз как свое любимое, от стихотворения без названия, где чувство уютной безопасности сменяется страхом неминуемой смерти?

Речь идет о стихотворении начала 1931 года. У Мандельштамов тогда не было постоянного места жительства, в Москве они скитались по углам, на какое-то время уехали в санаторий под Ленинградом, где на обратном пути задержались у родственников, он чуть дольше, чем она, надеясь, что Союз писателей наконец-то выделит им в городе комнату. Не выделил. «Это стихи остро почувствованной изоляции и изгойства», – напишет Надежда Мандельштам в своих воспоминаниях «Третья книга». Как раз скорее всего к ней, жене Мандельштама, эти стихи обращены.

Емкое стихотворение всего из четырех двустиший, написанное хореем с парными рифмами, начинается с интимной обстановки кухни и заканчивается общественным пространством вокзального зала. Поэт обращается к близкому человеку и строит планы на ближайшие часы, прежде чем настанет новый день. Посидеть вдвоем на кухне, где сладко пахнет разбавленным керосином, который почему-то называется белым. То, что они присядут ненадолго перед дорогой – обычай, которого до сих пор суеверно придерживаются почти в каждой русской семье, – из первых строк еще неясно. Первые двустишия излучают тепло и покой. Но в то же время примус, на котором в кухне готовят еду, – предмет настораживающий, поскольку, согласно русской поговорке, дело плохо, когда пахнет керосином. Вот в третьей строке и появляется нож. Опасность до поры до времени притупляется присутствием хлеба, и что важно – это каравай, домашний круглый хлеб, а не какая-то буханка фабричной пекарни. И примус горит замечательно, точнее, будет, может гореть, если «хочешь», то накачай его воздухом как следует. Действие стихотворения разворачивается в плоскости возможностей, все это лишь предложение, заветное желание. И напряжение растет. В следующем двустишии становится ясно, что это ночные сборы в дорогу. Нужно найти веревку – потенциальное орудие смерти, но пока она выполняет свою обычную функцию – завязать корзину. Все это нужно успеть сделать до рассвета. Последнее двустишие раскрывает зачем – чтобы уехать на вокзал, где бы нас никто не смог найти, пока темно.

Под стихотворением стоит красноречивая дата: январь 1931 года. Уже состоялись первые сфабрикованные судебные процессы, в городах прошла волна арестов, арестовывать приходили по ночам. То, что в начале стихотворения в тепле натопленной кухни могло ощущаться как абсолютный покой, даже счастье, гораздо больше похоже на оцепенение от ужаса. Напоследок нужно передохнуть, чем-то по-быстрому подкрепиться перед уходом, схватить корзину и бежать, затеряться, прежде чем за нами придут. Это не приглашение в дорогу, а призыв бежать. Стихотворение сбивает с толку своим трезвым расчетом и ледяным спокойствием среди домашнего уюта.

Я знаю два перевода этого стихотворения на чешский. Один вышел в литературном журнале Světová literatura в 1965 году в рамках самой первой (и с досадным опозданием) чешской подборки из Мандельштама. Автор перевода Ян Забрана. Второй появился в 1974 году в эмигрантском журнале Svědectví. Переводчиком был Иржи Ковтун. В целом, что касается поэзии Мандельштама на чешском, то я предпочитаю последнего. Он переводит менее гладко, проще, конкретнее, сохраняя все шероховатости и неровности оригинала, принимая риск, что это припишут его некомпетентности, а так и случится, ведь переводчик всегда виноват. Перевод Ковтуна ближе не только к первоначальному смыслу всего стихотворения, но и к значениям отдельных слов. Он более аутентичный, впрочем, это уже отметил Антонин Броусек в 1980 году, рецензируя сборник Topůrko pro kata 9 – мюнхенскую подборку ковтуновских переводов Мандельштама. Но если говорить об этом (или любом другом в сравнении с оригинальным) стихотворении, ни один из чешских переводов мне не кажется удовлетворительным.

Мы с тобой на кухне посидим,

Сладко пахнет белый керосин;

Острый нож да хлеба каравай…

Хочешь, примус туго накачай,

А не то веревок собери

Завязать корзину до зари,

Чтобы нам уехать на вокзал,

Где бы нас никто не отыскал…

Читая чешские переводы, я стараюсь не думать об оригинале. Пытаюсь избавиться от его убаюкивающего, успокаивающего, почти заклинательного ритма. Читаю, словно оригинала и не было. И все же оба перевода раздражают меня вымученностью, нарочитостью, упорными попытками сохранить рифму. Я им не верю. На первый взгляд, это некие производные, иначе зачем пытаться зарифмовать невозможное чешское слово petrolej, которое, в отличие от керосина, никак не рифмуется? Смогла бы я понять, что это переводы, если бы подобрала на улице эти разрозненные листы без подписи? Смогла бы?

В стремлении сохранить форму оба перевода отказываются от будничной речи, в то время как это непременное условие всего стихотворения, поскольку в будничном описании событий и заключается весь ужас, который открывается лишь потом. Такая простая вещь – предложение посидеть на кухне вдвоем, только ты и я, в чешских версиях звучит витиевато, слова застревают у меня в горле, вряд ли я бы так предложила кому-то провести со мной вечер. Кроме того, здесь не очень удачно досказано то, что в русском тексте лишь обозначено перечислением бытовых предметов: что человеку хорошо в пропахшей керосином кухне с примусом, острым ножом и караваем хлеба. Оба перевода в целом как бы чуть более «словоохотливые», они проговаривают смыслы и ради ритма вставляют дополнительные слова. Пусть так. Можно даже закрыть глаза на мелкие несообразности, вроде непонятного чешскому читателю «белого керосина» в версии Яна Забраны или «краюшки хлеба» вместо «каравая» у Иржи Ковтуна. На таких деталях свет клином не сошелся. При переводе без компромиссов не обойтись. Тем более что перевод поэзии сопряжен со множеством формальных ограничений. Проблема в том, что у Яна Забраны начисто отсутствует модальность оригинального стихотворения, где на самом деле любое событие представлено как нечто возможное, а не данное, как нечто из области желаемого