Хелла - Алена Махонинова

года, не буду упоминать никаких имен и фактов ее личной, отчасти любовной истории. Дело вовсе не в этом. Для меня здесь важна фраза, вокруг которой построено все это побудительно-ободряющее письмо: «Мне было ровно 40 лет, когда я вновь приобрела себя!» Это отсылка к последнему году пребывания Хеллы в лагере, сразу после театра.

Сорок лет Хелле исполнилось в 1946 году, 20 июня. А фраза касается ее писательства.

Пробуй писать, Томик. Прозу, стихи, что угодно и что само напишется. Меня это всегда выручало. Это настолько свое, что ни с чем не сравнить.

А именно – писать стихи, те самые листки вроссыпь, lose Blätter, которые Хелла записывала по-немецки на любых подвернувшихся клочках бумаги.

«Можно ли было в лагере писать стихи?» – задался вопросом Варлам Шаламов и тут же ответил, что нет, конечно же, на самом дне нет никакой поэзии, она там никому не нужна.

Ведь и Хелла начала писать свои верлибры только в отголосках иллюзорной свободы лагерного театра, когда она смогла вытащить себя со дна. И не только благодаря «легкой» жизни, а опять же друзьям, которым она потом, когда их всех разбросало по разным лагерям вдоль длинной железной дороги Котлас – Воркута, посылала свои листки.

«В сталинских лагерях молодая женщина познакомилась со старым по „стажу“ и годам, больным, еле передвигающимся профессором, бывшим заместителем Луначарского по делам театра РСФСР. Они подружились, он помог ей хоть как-то разобраться в происходящем, помог, насколько это было возможно, утихомирить тоску по родине, мужу, родным, свободе, вовлек в воспоминания о театре, литературе, искусстве. В глубокой благодарности она стала напевать ему песни на своих родных языках – немецком и чешском, и постепенно, сама не зная как, писать ему ежедневно на клочках бумаги «Листки» (Lose Blätter). Их было очень много – сотни, но большинство погибло при обысках, на этапах. Сохранившиеся автор весьма неохотно отдал переводчику». Так была представлена русскоязычная публикация десяти листков Хеллы в эмигрантском журнале «Континент» в двадцать шестом номере за 1980 год переводчиком Феликсом Розинером. Имя того, кому они адресованы, а ему было посвящено подавляющее большинство листков, переводчик не назвал. В своих мемуарах Хелла его тоже не называет. Он остается безымянным, как и все ее самые близкие: муж, мать, сестра. В книге он выступает как «профессор». Хелла описывает его сгорбленным и изнуренным человеком, стариком. Когда они впервые встретились, ему едва исполнилось пятьдесят. Он был на восемнадцать лет старше Хеллы. Он опирался на палку и смотрел на Хеллу огромными голубыми глазами, которые единственно оставались у него молодыми после трех лет ссылки, после первых лет пятилетнего лагерного срока (к которому потом добавился новый десятилетний и еще пять лет ссылки).

Его имя не прозвучит и в переписке Хеллы с Тамарой – только инициалы имени-отчества: А. О. Нет, это не было конспирацией, они экономили бумагу, щадили усталые пальцы. Не было нужды писать полностью это длинное имя, уважительное и в то же время интимное – Александр Осипович. А. О. – вполне достаточно. В крайнем случае – Ал. Ос. В тех письмах, которыми я располагаю, эти инициалы появляются почти всегда, если речь идет о сочинении Хеллой стихов, о ее листках. Все это письма из 1970-х. Александр Осипович давно умер. Тамара в то время начала писать свои собственные мемуары.

Пробуй писать, Томик. Прозу, стихи, что угодно и что само напишется. Меня это всегда выручало. Это настолько свое, что ни с чем не сравнить.

В этой связи Тамара просила у Хеллы ее стихов, как я догадываюсь по тем местам в Хеллиных письмах, где встречаются эти две буквы «А. О.». Хотя первый отрывок является скорее невольным воспоминанием о последнем, «творческом» годе в лагере. И неопределенное «там» означает, вероятно, давно потерянную родину, Чехословакию. Но сильнее, чем по родине, Хелла вздыхает по поводу утраченного желания писать. В последующих отрывках безвозвратно утраченными оказываются и ее ранее написанные листки.

Мне очень не дается русский язык. При других обстоятельствах (во многом) – там, я бы многое написала, в малой форме, пусть не для печати, но определенно написала бы. Как писала много ежедневно (в 46-м 47-м) для А. О., потому что его радость, ожидания родили во мне радость, без которой я никогда ничего не могла, даже в нетворчестве. Представь, преподавать кройку – шитье (пять лет подряд, не считая летних месяцев) было такой радостью, о чем могла бы рассказать многое, но не написать. Иногда и теперь вдруг появляется ясное «видение» того, что написать стоило бы, но нет именно малейшего толчка радости, так и не пишу.

21 апреля 1973

«Листков» у меня осталось всего 18. А было их 200, если не больше. Жаль мне двоих о Jiří Wolker, кот. восстановить нельзя, но, может быть, они у Миры, она их когда-то не то переписала, не то наизусть выучила. Далеко не все о А. О. Один он не читал, роковой, о том, что потом произошло. Многого еще недосчитала. Были дни, когда я сама рвала, жгла, я ведь часто на грани… тогда от всего хочу избавиться, быть освобожденной, но это мстит – и только.

31 октября 1974

Есть один листок – единственный, который я Ал. Ос. никогда не отдала, попробую его дословно передать Тебе, хотя и это не легко. Он – пророческий, буквальный, тем и интересен. А что от 200 до 300 листков почти ничего не сохранилось, объясняется тем, что копии не были, и только на Веселом Куте я украдкой нескольких переписала, «хозяин» этого не хотел. Почему? Не знаю.

11 октября 1974

Видишь, Томика, у меня есть и русское – этюдики, не очень много, не очень «исправные». Чужой язык! Ты отредактируй – их никто не видел. Да и перевод «листков» Felixa Rozinera я никому не отдала. Может, Тебе? Не помню. Галя моя их читала, некоторые находит прекрасными, Felix их очень любил. Немецкий не знает ни слова, но по записи и музыкальным знакам пересочинил. Ни А. О., ни Мира не сумели или не захотели, им перевод ни к чему ведь.

20 ноября 1977

Видно, мой «перевод» так несусветен, что Ты даже словом не отвечаешь. Но лучше я не сумела и все же хотела Тебе дать понять, чем когда-то А. О. радовался ежедневно, ведь писала я ежедневно, как по заказу. Так это давно, так не нужно – больше я