Хелла - Алена Махонинова

10 декабря 1979

О друзьях думаю с искренней благодарностью, сердечно. Сартр писал: «Человек то – что он делает». Точные слова, да? А мои друзья, все Вы делаете! Для меня, которая ничего не может «делать». Хочу дожить до зимы – а жить я годами не хотела, никак, ни дня. Вот – это «хотеть» Вы сделали, видит Бог! Сумели…

10 июля 1981

Да, было много славных друзей у нас. И всегда будут. Значит: заслужили.

15 апреля 1984

Варлам Шаламов в длинном списке того, что видел и понял в лагере, в третьем из сорока шести пунктов пишет о том, что дружба никогда не зарождается в условиях по-настоящему трудных, со ставкой жизни, дружба может возникнуть лишь в условиях, когда с трудностями можно справиться. К этому он еще поясняет, что, например, в лагерной больнице дружба еще возможна, но в забое – нет. Он категорически и настойчиво повторяет это в ряде своих рассказов, это звучит незатихающим эхом, раздражающим своей монотонностью. «Дружба не зарождается ни в нужде, ни в беде. <…> Если беда и нужда сплотили, родили дружбу людей – значит это нужда не крайняя и беда не большая. Горе недостаточно остро и глубоко, если можно разделить его с друзьями».

Два разных мира – Хеллы и Варлама Шаламова. Два разных способа восприятия мира и повествования о нем. И отнюдь не потому, что Хелла отбывала свой срок в Республике Коми, а Варлам Шаламов на Колыме. Что она никогда не была в забое. Нет. И не о том, кажется, речь, что лагерная литература должна делиться на две части: одна о гибели души и другая о ее росте, как писал философ Григорий Померанц, причисляя Шаламова к первой. Нет. Впрочем, не знаю, к какой части мне следовало бы отнести Хеллу. Она где-то между. Стоит в стороне. Ее проза повествует о сохранении души, о возможности, попытке душу сохранить. В своей прозе Хелла воспринимает мир исключительно через души других. Дело именно в этом. Отсюда и непривычное, уклончивое повествование об этом мире от второго лица. Свою прозу Хелла населяет огромным количеством действующих лиц. Пусть некоторые лишь мелькнут в коротком эпизоде. У них в повествовании может и не быть имен, но история жизни, достойная упоминания, безусловно есть. Ее небольшая проза в буквальном смысле перенаселена. Это никакая не серая масса заключенных – «племя зэков», как шутит Хелла. Это конкретные живые люди во взаимоотношениях. Именно они создают ее мир и являются его скрепами. Благодаря им он не распадается. И поэтому Хелла осторожно задается вопросом: «Как не бояться разлуки здесь, где дружба так дорога? Дороже хлеба. А ведь его по кусочку можно обменять на махорку, спички, суррогатный чай. Да, дружбой дорожили больше хлеба». И каждый раз, когда кто-то уходил из ее жизни, она думала: «Ты поняла, что тебя снова обокрали – лишили чего-то очень нужного, надежного».

В мире Варлама Шаламова наоборот – почти безлюдно. Его мир пролегает по глухой тропе, в зарослях стланика, в густых кустах северных цветов, которые будто бы совсем не пахнут. Три года он ходил этой тропой в одиночку, птицы и лесное зверье – не в счет. Это был его собственный лесной кабинет, он писал там стихи, пока на третье лето по этой тропе не прошел человек и не оставил там следы от тяжелых сапог. «…Тропа была безнадежно испорчена», – написал Шаламов, внезапно завершив на этом свой коротенький рассказ-картину под названием «Тропа».

Мир Варлама Шаламова – это мир, людьми безнадежно испорченный. Он не смотрит на мир через призму их судеб. В крайнем случае, он со стороны, на расстоянии описывает отдельных, обособленных людей, которые в чем-то иные. Он описывает, как они вросли в этот попранный мир и сиротливо высятся над ним.

Два разных мира – Хеллы и Варлама Шаламова. Хелла согласна, что в условиях по-настоящему трудных, непосильных, никакая дружба возникнуть не может. И тем не менее, вспоминая штрафной лагерь, где ей приходилось из льда выдалбливать накрепко примерзшие бревна и грузить их в вагоны, где по вечерам в бараке разыгрывались безудержные оргии, она задается вопросом: «Какие там были люди?» И с ужасом обнаруживает, что не знает: «Ты осталась среди них совсем незамеченной, инородной, и, как ни стыдно признаться, ты никогда не пыталась сблизиться с ними, хоть сколько-нибудь. Никто не был нужен тебе, и поэтому и ты не была нужна никому. А быть ненужной – этого ты не умела никогда в жизни». Чтобы описать этот чудовищный мир, где так невыносимо тяжело, где невозможна дружба и никакие нормальные отношения между людьми, Хелле нужно было знать, что там за люди, или хотя бы иметь возможность об этом спросить.

Шаламов не спрашивает, он констатирует беспризорность мира, и все меньше добрых слов у него для самих людей. Он утверждает, что человека от животного отличает не интеллект, а физическая сила, стойкость и выносливость. В письме другу Шаламов пишет: «Человек – существо бесконечно ничтожное, унизительно подлое, трусливое <…>. Пределы подлости в человеке безграничны. Кошка может изменить мир, но не человек. Особенно моя кошка, Муха <…> имела все данные для того, чтобы изменить мир. Но ее убили».

«Без вещей Хелла жить могла. Без своих друзей – нет». Трудные условия она преодолевала как раз благодаря друзьям. А тяжело было так, что в качестве эпиграфа к своим воспоминаниям Хелла взяла необычное, эллиптическое предложение: «В нашей жизни много раз так трудно еще не было». Парадоксальным образом оно оптимистично: много раз уже было намного хуже, но главное, не раз еще будет.

«Скажите, где же дно, скажите, где дно?!» – кричала Хелла, когда заключенные в лагерной психбольнице убили тамошнего доктора, ее близкого друга. В тот день топором они поубивали многих. Приводили в исполнение смертные приговоры, вынесенные сумасшедшим заключенным, бывшим сотрудником НКВД, который в своем невменяемом состоянии воображал, что все еще находится на службе.

Именно после этой страшной резни Хелла впервые в своей книге написала: «…так трудно еще не было никогда в жизни!» И тотчас иронически добавила: «Да, в вашей жизни много раз так трудно еще не было».

Эту фразу она потом неизменно использует в каждой новой безвыходной ситуации, случившейся с ней или с кем-то другим, в мемуарах и в письмах с разной интонацией: как отчаянный крик, предостережение и даже как весьма странное утешение.