Хелла - Алена Махонинова

Это цитата из очерка Варлама Шаламова о женщинах уголовного мира. Как и все тексты Шаламова об уголовниках, этот тоже полон злости, осуждения и презрения. Он яростно обличает лубочную романтику извращенного мира воров и убийц. Он абсолютно непримирим к тем, кто осмеливается произнести хотя бы слово в защиту этого мира.

Однако в повествовании Шаламова красавица-воровка Тамара Цулукидзе бросила вызов этому миру и его уродским правилам. В лагере она устроила себе комфортную жизнь с местным начальником и отказалась предоставлять свое тело ворам, которые претендовали на него, считая это своей привилегией по праву. С моей Тамарой Цулукидзе, политзаключенной, арестованной в 1937-м после расстрела мужа, приговоренной к десяти годам лагерей, а после освобождения – к вечной ссылке, она не имеет ничего общего.

Только имя. Это удивительно звучное имя. Тамара Цулукидзе.

При первой же встрече Тамара Цулукидзе попросила Хеллу придумать костюмы к готовящейся постановке сказки Андерсена «Соловей». А я в этой просьбе нахожу долгожданную рифму к тому, что мне давно известно из сведений в книге актов гражданского состояния города Простеев, согласно которым Хелла когда-то давно, живя в Чехословакии, была модисткой. Но Хелла не сразу смогла выполнить эту просьбу и приблизиться к прежней профессии. Тогда ее словно нарочно пересылали из лагеря в лагерь, перекидывали с одной работы на другую. Именно тогда, в этом промежуточном времени, она тащила по обледенелым сугробам тяжелые сани, груженные лишайником, собранным для производства алкоголя, а потом отогревалась в переполненной мастерской, где плела корзины. Но прежде пошива костюмов для актеров и кукол, она должна была шить военную амуницию и белье для лазаретов. Война еще не закончилась.

Пошел восьмой год Хеллиного срока. Только тогда она попала в театр, в сопровождении надзирателя добравшись по протоптанной в снегу почерневшей лесной тропинке до театрального барака в центральном лагере. Она даже не заметила этой дороги, которая в другое время была бы очень утомительной. Так была взволнована новой работой, встречей со старыми друзьями: Мирой, Алексеем и многими другими. В театре вместе с ними она провела примерно год. Занималась изготовлением кукол, придумывала и шила для них костюмы, выходила на сцену в качестве ведущей.

Труппа выступала в лагерях, в новых вольных поселках и городках, которые вырастали вдоль железной дороги Котлас – Воркута. Они ездили также в совершенно глухие деревни, и не только с культурными мероприятиями – они привозили туда и новости, например об окончании войны. На выездах участники труппы оставались под надзором, но они были вне поля зрения сторожевых вышек, далеко за пределами огороженной зоны, где люди ходили, опустив головы и сложив руки за спину ладонями наружу. Словно они были уже другие, не из «племени зэков»: вечерами слушали радио, читали газеты, в одной школьной библиотеке будто бы нашли книгу о ремесле кукольника. «И свет можно гасить!» – радостно вспоминает Хелла и добавляет, что зачастую им было неудобно перед заключенными лагерей, где они играли спектакли, за эту свою «легкую» жизнь. Но продлилась она недолго. Лагерное или, может быть, областное начальство в 1946-м покончило с этой иллюзией свободы: кукольный театр и другие подобные коллективы были распущены, формально – кто-то где-то совершил побег.

Хелле оставался последний год заключения. Ее снова послали в пошивочную мастерскую, следом – на изготовление ковров, потом еще куда-то. Война уже закончилась, а Хелла под оглушительный грохот машин продолжала строчить один и тот же шов, все время один и тот же, пусть это была уже не военная амуниция, но какая разница.

И все же отупляющий труд как будто заглушали отголоски минувшего года, проведенного в театре, счастливого года. Хелла кратко, но эффектно вспоминает об этом во втором из писем, хранящихся в Тамариной коробке, написанном 2 декабря 1959-го. Похоже, ему предшествовало еще одно, которого у меня нет. Не было его и в коробке, поэтому содержание письма мне неизвестно.

Томик, мой дорогой!

Очень я ждала – мне казалось, что я в последнем письме сказала Тебе многое, такое, что еще не было сказано между нами. А теперь кажется, что ответила там уже на некоторые вопросы сегодняшнего Твоего письма.

Томик, я понимаю, что в Тебе происходит. Я считаю это бунтом, справедливым и закономерным: бунтом тех великих сил, которые в Тебе имеются, несмотря на все прошлое или даже в результате всего прошедшего. Нет, Ты не проиграла! Много еще вариаций шахматных впереди – я уверена! Но видишь ли, при шахматной игре имеется возможность перед каждым ходом продумать его, а в жизни бывает иначе – или времени нет, надо с ходу решать, или что-то внутри торопит Тебя, а уже потом, post factum, задумываешься. Ну вот, Томик, теперь, до подробна <sic!> анализируя прошлое и без спешки решая давнейшее – действуй! Остановиться Тебе на пути – невозможно, гибельно. Затянуло бы Тебя и опутало, Ты бы завязла. А Тебе нельзя! И именно потому, что в Тебе много, много есть еще сил для радости и подъема, для полета и творчества. Ты изъясни себе честно, что Тебе хочется, и иди напролом, если это надо. Не смотри на осуждения, клеветы, на все внешнее. Иди по зову сердца и мечты… Это Тебе говорю я, которая погубила себя из-за всех «pro и contra», из-за несмелости крикнуть, что не могу, не могу уступить во всем, остаться одна, как-то, кое-как собирая крохи радости, когда можно было купаться в ней. Все было возможно, было в моих руках. А я их опустила. «Ради»! А что это «ради» дало? Я умерла. Но посмертно еще горю, страдаю жутко, неслыханно, и так будет до конца. Я – желая Тебе другой судьбы, говорю Тебе: Ты не смей отрекаться от себя самой! Ты будешь! Ты поднимешься во весь рост. Но для этого надо уйти из этого замкнутого круга одиночества, в котором может утонуть все в Тебе заложенное. Мне было ровно 40 лет, когда я вновь приобрела себя! Учти! Вдумайся! В Твоем сегодняшнем страдании есть уже начало чего-то другого, светлого, что будет после решения. Я знаю, знаю, что это именно так! Решение – это категория внутренняя, а конкретное потом уже легче уладится.

Томик, для меня Твое возрождение будет великим счастьем, таким, какого мне неоткуда еще ждать.

Я целую Тебя

Твоя верная

H.

Нет, я не собираюсь раскрывать, какие именно переживания выпали на долю Тамары на склоне 1959