На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне - Николай Александрович Лейкин

то это действительно… Ее и снять с раковины надо умеючи, и в рот положить со смыслом, иначе никакого толку не выйдет. У нас иногда и купцы в хорошей компании так ой-ой, как путаются с устричным удовольствием.

– Постой, племяш… – остановил Флегонта дядя Наркис. – Ты вот ей толкуешь: «Устрица, устрица», – а она не знает, что это и такое. Маланья Сергевна, знаешь, что такое устрица?

– Да откуда мне, Наркис Иваныч, знать-то, деревенской дуре! Мне и слово-то не выговорить, – отвечала мать.

– Ну, вот видишь. Про устрицы знают только питерщики.

– Устрица – это улитка такая… В раковинах слякоть… Морская штука, – перебил брата Никифор. – Но господа ее едят и едят живьем. Ты ее ешь, а она пищит.

– Святители! – ужаснулась мать.

– Нет-с, батюшка, пищания нет, – отрицательно покачал головой сын. – Ведь каждый день видим.

– Ну а мне в Москве сказывали, что пищит. Сам я не видал, как едят. В Москве я служил по таким трактирам, где больше пироги да селянки, а другие половые сказывали, что пищат эти самые устрицы, – стоял на своем Никифор и стал себе отворачивать пальцами кусок копченого сига.

Флегонт покосился на отца и проговорил:

– А вот у нас в ресторане насчет рук как строго. Соблюдешь себя так, чтоб ничего перед гостем рукой не трогать, а все вилкой или ложкой. Опять же, к рыбе одни вилки, а к мясному – другие. Рыбу всегда кушают перед мясным, и как рыбное откушали – сейчас убирай вилки и подавай для мясного чистые. Большая церемония насчет этого.

В избу вошли две закутанные в платки бабы и стали креститься на иконы.

– Здравствуй, Маланья Сергевна, – проговорила одна из них. – Здравствуй, Никифор Иваныч. Сынок, говорят, к вам из Питера приехал. Покажите его нам, дайте с приездом поздравить.

– Изволь, изволь, Ананьевна. Вот он… весь тут, – отвечала мать. – Входи, так гостья будешь. Входи и ты, Василиса.

Бабы кланялись Флегонту и говорили:

– С приездом, родимый. Вот какой ты красавец.

Сын наклонился к отцу и тихо проговорил:

– За водкой послать, что ли?

– Да надо бы бутылки две. Напрасно по дороге не захватил. Ведь поздравлять-то еще приходить будут.

– Я, батюшка, тверезый человек. Мне самому где же…

– Надо послать. А от нас две версты водка-то, – сказал дядя Наркис.

– Бросьте. Чаем ублаготворим… – шепнула мать.

А гостьи уже присаживались к столу.

IV

Флегонт несколько конфузливо произнес, обращаясь к бабам:

– Вы, тетеньки, уж извините, что у меня про вас вина нет, человек я тверезый, вином не зашибаюсь и привез только полбутылочки рябиновой для батюшки и дяди. Они ее уже выпили, и вас я уж только чаем могу попотчевать.

– Да что ты! Нешто мы из-за этого? Мы только посмотреть на тебя, – заговорили бабы. – Приезжал ты к нам раньше парнишкой, а теперь вишь какой мужчина.

– Угощение я потом сделаю. Устроим посиделки для девичьего пола – и вот тогда милости просим. Вино тогда будет, а уж сегодня не взыщите; вот только чайку и закусочки, – продолжал Флегонт. – Маменька, нацедите им по чашечке чайку.

– Да не надо нам, ничего не надо. Господи Иисусе! Да неужто мы из-за этого? Упаси Бог.

Как только сын упомянул о закусках, Никифор Иванович сейчас же закрыл жестяную коробочку с икрой, завернул ее в бумагу и спрятал в стенной шкаф.

Бабы отковырнули себе по кусочку сига и стали жевать. Флегонт отрезал им по куску колбасы и сказал:

– А чай, так вот с мармеладом не прикажете ли?

Но тут вошла родная его тетка, вдова Фекла Сергеевна, сестра матери и заголосила:

– Сынок приехал? А ты, сестра, ничего и не скажешь! Словно у девок-то твоих золотая ступня. Далеко ли было прислать! Я уж от мальчишек узнала. Где он, племянничек-то мой? Покажись-ка, покажись, голубчик.

С лавки из переднего угла вылезал Флегонт, отер губы рукавом и проговорил:

– Здравствуйте, тетенька Фекла Сергеевна.

– Здравствуй, здравствуй, ангел. С приездом… Фу, какой ты грузный стал! Да и красавец же…

Они троекратно поцеловались.

Флегонт тотчас же полез в чемодан, вынул оттуда ситцевый платок и войлочные туфли и сказал:

– Пожалуйте петербургского гостинчика, тетенька… Уж не взыщите на милости. Подарком назвать нельзя, а так – сувенир.

– Спасибо, спасибо… Туфельки… Вот это мне, сирой вдове, будет способно.

– Нарочно вам войлочные подсдобил, так как знаю, что вы на ноги слабы.

– Ох, уж не говори, племяш! К погоде по ночам такая ломота, что иногда в крик кричать – и то впору. А что мой безобразник? Что мой Захарка? Не встречал ли ты его в Питере? – спросила тетка Фекла про своего сына.

Флегонт развел руками.

– Хорошего, тетенька, извините, про него ничего сказать нельзя, – начал Флегонт. – Так как он этим самым винным малодушеством занимается, прыгает с места на место. Загулял – ну, хозяин сейчас и вон его… Порядок известный.

– Ох, уж и не говори! С Ильина дня хоть бы копейку прислал! – вздохнула тетка. – Ну, не говорю уж я про мать. А ведь у него тут жена, двое ребятишек. Ну что мы две бабы? Как нам жить без денег? Еще славу богу, что нынче рожь хорошо сняли да пару овец я продала, а то ведь соли не на что купить!

– Летом он был у меня в ресторане. Пришел выпивши. Просит вина. Поставил я ему на восемь копеек, закусочки дал. Так вот сказывал, что за городом в пекарях живет, где-то в Парголове. Это за городом у нас по-питер ски.

– Три письма с Ильина дня послали мы ему с оказией – и вот до сих пор никакого толку, – продолжала Фекла. – Ну, не продай я овец… Ах! Вот нечетко-то! На Кузьму и Демьяна его паспорту срок, так вот разве с паспортом денег пришлет.

– Нынче, тетенька, насчет паспортов льгота, так особенного тоже ожидать нельзя. Кончился срок паспорту – взял в участке отсрочку на три месяца. А потом опять… А домашние сидите голодом.

– Изверг, изверг, а не сын.

– Да полно тебе, сестра Фекла! Садись. Ну что на дыбах-то стоишь! – заметила ей мать Флегонта.

Фекла села к столу и сказала:

– Ведь вот у людей сыновья-то какие! Сердце не нарадуется. Приедут – гостинчика привезут. Оказия объявится – с земляками шлют всякого добра. А наш идол, прости господи, так ему словно ад постылый.

– Брось, сестра… Слезами горю не поможешь. Закуси по малости да кушай чай-то… – проговорила мать Флегонта.

Отец Флегонта в это время взял со стола кусок сыру, завернул его в бумагу и