Бык - Олег Владимирович Кашин

Года два, значит. А его не было — восемь. По глупости, по молодости, но если бы не носил с собой ножа, зарезали бы тогда его самого. Танцы, драка, а тот, которому он проткнул печень, оказался непростой — комсомолец, отличник, и родители какие-то серьезные, так что тут и не рыпайся, отбудешь от звонка до звонка. Он и не рыпался, да и сиделось — нормально. Рукастый, тихий, но и с характером, где на него сядешь, там и слезешь, в лагере определили в гараж, чинил машины, спины при этом не гнул, люди уважали, ну и пролетело восемь лет как один день. Домой не писал, было не то чтобы стыдно, а просто — зачем. Отец ведь и сам лагерник, все знает, два срока при Сталине, и еще у немцев, не совсем лагерь, но угнали на работы, тоже не сахар. И вот не случилось больше увидеться, замок на двери и дом, уже понятно, нежилой.

Соседка тем временем вернулась с ключом, повозилась в замке, сняла, протянула ему — и ключ, и замок. Зашли вместе. Запах пыли и подгнивших досок, вот уж родное пепелище. Молчали. Он не заметил в тетинюриной руке маленькую бутылку, заткнутую бумагой, а она поставила ее уже на стол, полезла в буфет, выставила две рюмочки, подула в каждую — не так и пыльно, налила — Помянем.

Выпили. Геннадий осматривался в доме — все как было, только…

— Теть Нюра, а где ж картины? — спросил скорее равнодушно, потому что куда ему те картины, просто странно — висели всю жизнь, а теперь нет, хотя кто на них позарится, это ведь даже и не не живопись, а как правильно назвать — он подавил внезапную улыбку, когда мысленно проговорил где-то услышанное — абс-тра-кци-онь-изьм!

— Картины-то я отдала, — так же равнодушно ответила соседка. — Куда их девать-то, приехал человек, отдала.

Геннадий присел на табуретку, повел рукой в воздухе:

— Ну я понимаю, ты вообще бери, что тебе надо.

— Да мне-то чего, — тетя Нюра на чужое зариться не привыкла. Встала, полезла куда-то за печь, — вот это тебе, наверное, нужно.

Геннадий вывалил на стол содержимое конверта. Отцовская справка о реабилитации, свидетельство о браке, свидетельство о его, Геннадия, рождении тридцать девять лет назад, и два свидетельства о смерти — пожелтевшее, старое, материно, она умерла родами, Геннадий ее и не знал, и совсем почти свежее, отцовское. Лысенко Василий Александрович.

— Василий оказался, не Женя, я не знала, — прокомментировала тетя Нюра. Геннадий промолчал — он тоже не знал.

Глава 6

Гаврилова разбудили — чья-то жесткая и очень смуглая рука потрясла его за плечо, он вскрикнул, как от неприятного сна, открыл глаза и увидел эту руку, которая, очевидно, собиралась похлопать его и по щекам, чтобы уже наверняка.

— Эй, — возмутился Гаврилов. Рука опустилась, и теперь на министра смотрели глаза — карие, внимательные, злые.

— Здорово, — проворчал Геннадий. — Это я у тебя в гостях? А ты кто, расскажи, — хотел помахать рукой, но наручник впился в запястье. Забыл, что прикован.

Вошедший сделал шаг назад. Гаврилов зажмурился — гость (или, правильнее, хозяин) теперь не прикрывал собой лампу на потолке, а свет был яркий.

— Я Шурик, — быстрый смешок. — Вообще Мухтарали, но все называют Шурик. Работник тут, ничего не знаю. Покушать тебе принес, — показал пальцем, и Гаврилов заметил тарелку с макаронами прямо на кровати, в ногах. — Ты чего хочешь?

— Пить хочу, — Гаврилов приподнялся на одном локте. Шурик поднял с пола большую бутылку минералки с газом, отвинтил крышку — на, пей.

Макароны были липкие и несоленые, но есть действительно хотелось, Гаврилов проглотил все, что было в тарелке, и Шурик перехватил ее жестом заправского официанта — подрабатывает в кафе? Стоит, смотрит на Гаврилова, ничего не говорит.

— Ну где я хотя бы? Город скажи, — Гаврилов уже покрутил головой, но шторы были такие плотные, что даже не поймешь, день там или ночь.

— Ты в плену у меня, — ответил Шурик. — У нас. Вечером старший придет, объяснит. Мы так работаем: его туша, мои глаза и уши, понимаешь?

Развернулся и вышел, тихо прикрыв дверь.

И кажется, Гаврилов опять заснул, потому что в комнате теперь было темно, но из открытой двери шел свет, загораживаемый массивной фигурой какого-то нового человека. Приморгался, увидел —мужик сильно старше предыдущего, мордатый, седой, на вид тоже кто-то восточный, узбек, видимо. Стоит, молчит.

— Привет, — Гаврилов снова приподнялся на локте, уже привычное движение, единственное доступное.

— А, привет, Игорёща, — вошедший включил свет. — Как спалось? Рука как? Прости, отстегнуть не смогу, и ключа с собой нет. Если пожар, придется отпиливать руку, — и сам засмеялся своей шутке. Потом замолчал.

— Объясните, — Гаврилов потер глаза свободной рукой. — Я зачем вам вообще. Можно же как-то договориться, вы чего хотите.

— Меня зовут Ибрагим, — зачем-то представился мужик. Лицо чуть скривила загадочная улыбка.

— Хотите-то чего?

Улыбка сделалась чуть шире. Ибрагим помолчал и как будто собравшись с мыслями ответил коротко, даже слишком коротко:

— Бик.

Слово непонятное, но Гаврилов понял — сразу.

Глава 7

(1975)

К своим иконным экспедициям Эдик относился двояко. Из плюсов — деньги. Добываемые у старух доски превращались и в обычные советские рубли, и в западногерманские марки, иногда и в доллары, и значит — во все остальное, вообще во все. Последним приобретением была японская стереосистема, до того — «Волга», еще раньше — импортная сантехника, когда делал в квартире ремонт, да и сама квартира, кооператив — тоже вся на иконы, на заводе так не заработаешь. Ну а минусы — в багажнике лежал черенок от лопаты, которым Эдик предполагал отбиваться от конкурентов или от чрезмерно недоверчивых туземцев, но он старался не думать, будет ли у него время, чтобы открыть багажник и вытащить эту дубину, когда враг обнаружит намерение покалечить его или убить. Собственно, этим оружием он и обзавелся после того, как в Кириллове Вологодской области какие-то местные жлобы оставили его умирать прямо у величественных стен монастыря, в котором у него и дел-то никаких не было, он просто посмотреть хотел, а оказалось нельзя, чужие здесь не