Плавучие гнезда - Полина Максимова

рот. На вкус его язык был приторным, Илья жевал арбузную жвачку и передал ее мне во время поцелуя. Я спрятала ее за зубами, чтобы он ее у меня не отнял обратно. Не знаю, сколько мы целовались, мне казалось, бесконечно долго. В это время я представляла маму с папой, как они играли в монополию, как мама краснела еще больше и клала голову отцу на плечо, как он обнимал ее одной рукой, а второй крутил свой бокал за ножку.

Я первая прервала наш поцелуй, потому что испугалась, что иначе это сделает Илья. Я бы не пережила, если бы ребята подумали, что кому-то может не нравиться мой поцелуй.

– Ну вы даете, – засмеялась Лика. – Мы вообще-то прикололись над тобой, Аня! Ни в какую бутылочку мы не играли. Я хотела поймать тебя на слабо. Ну ты и дура.

Лика продолжала насмехаться надо мной, но я видела, что всем понравился наш с Ильей поцелуй. Никто не смеялся вместе с Ликой, все смотрели на меня.

– Мне не слабо, как видишь, – сказала я, уже второй раз за вечер наблюдая, как кто-то мне проигрывает.

Я встала и направилась к дому. За моей спиной никто не издал ни звука. А может быть, я просто не слышала, потому что на самом деле мне было жутко стыдно, щеки горели, как у моей матери, уши заложило, слезы обиды заволокли глаза, но я хвалила себя за то, что ушла вовремя.

На кухне стоял гогот, как всегда у взрослых во время игр в настолки.

Я ушла в комнату, которая была выделена лично для меня, и легла в постель, не включая свет и прислушиваясь к голосам на кухне. Моя мать орала, что ее специально разоряют, что у нее уже не осталось денег, что ей придется пойти на панель, но ее постоянно перебивали.

Когда гости стали вызывать такси и постепенно расходиться, я вышла на кухню. Моя мама лежала на диване, закинув руку на лоб, пока мама Лики мыла посуду. Мама храпела, перебивая шум телевизора. Я подошла к дивану и попыталась разбудить ее. Мне хотелось, чтобы она заметила, что я изменилась, что я целовалась с мальчиком и поэтому стала взрослее, чем два часа назад, когда она выгоняла меня из-за стола. Но мама нахмурилась, отмахнулась от меня как от комара, который ночью вьется у самого уха. Тогда я достала изо рта жвачку, которую передал мне Илья, и вложила ее маме в раскрытую ладонь.

Это один из самых худших моментов из наших с родителями отношений. Но с тех пор почти все, что я делала, я делала потому, что мстила маме с папой за то, что они были счастливы вдвоем, без меня. Гулянки во дворе, дружба с распущенной Кариной, вписки на съемных квартирах, парни с этих вписок, Женя и Саша – все они были продолжением того вечера, когда мама вынудила меня идти к ребятам, которые хотели надо мной посмеяться. Каждый раз возвращаясь домой после ночи с друзьями, после первого секса с Женей, после каждой встречи с Сашей, я надеялась, что мама с папой заметят, что во мне что-то поменялось, что-то потрескалось. Я хотела, чтобы родители поняли, что у меня есть таинственная вторая жизнь, и она дает мне опыт, которого у них никогда не было. При этом я хотела быть рядом с ними, не отдаляться слишком сильно, потому что боялась, что они будут рады меня отпустить.

Я так говорю, будто мои родители были ужасными, будто я росла сама по себе, но это было совсем не так. И именно поэтому я не могу найти точное определение нашим отношениям. Они обо мне заботились, любили меня, беспокоились за меня. Отпускали на ночевки далеко не всегда, когда я просилась, а только после самых крепких аргументов. Часто мы с мамой и папой ходили завтракать вместе в кафе по воскресеньям, а потом по магазинам или в кино. Каждое лето помимо дачи друзей родители возили меня на море.

Но было и другое. Я часто слышала и один раз даже видела, как мои мама с папой занимаются любовью. Каждый год зимой, в разгар моей учебы, они уезжали куда-то вдвоем, оставляя меня с бабушкой. Они никогда не спрашивали моего мнения, решали все сами, а потом ставили меня перед фактом. А когда я уже училась в университете, они решили продать нашу большую квартиру и переехать в квартиру поменьше, ведь я, по их словам, уже взрослая и должна жить одна. Сначала они позволяли мне наблюдать за своей жизнью, а затем стали вытеснять меня даже с ее периферии.

Это продолжалось до тех пор, пока я не встретила Петю. Тогда я наконец смогла сепарироваться от мамы и папы, который на тот момент уже умер, перестала пытаться стать частью их семьи и начала строить собственную вместе со своим мужчиной. Хотя, скорее всего, это понимание пришло ко мне уже после смерти мамы.

Но в любом случае теперь мне казалось, что я на самом деле не сепарировалась. Мне нужна была моя мама, чтобы самой стать матерью. Во мне не было материнской любви и материнского инстинкта, потому что моя мама их мне не передала.

Когда я полюбила Петю, я решила, что мы с ним похожи на моих родителей. Я решила, что не смогу полюбить своего ребенка так же сильно, как мужа, пусть и совсем другой любовью. Я просто не знала, как распределить свою любовь, как стать хорошей матерью и одновременно оставаться хорошей женой.

Я завидовала Льву и Софии в том, что они живут в Архангельске всего несколько месяцев, а уже нашли для себя то, что заполняет их дни. По вечерам Лев так и работает в баре, а с утра едет на какие-то посадки, насколько я знаю, они стараются спасти наш город от затоплений или хотя бы сократить вероятный ущерб. София помогает во временном пункте размещения беженцев, а по вечерам возится у себя в спальне, делает ремонт, и я совсем не понимаю, зачем, хоть я и разрешила.

Детский сад закрыли, ходить мне теперь некуда, делать тоже нечего.

Мне хотелось попросить Льва взять меня на посадки. Мне хотелось присоединиться к Софии и ее ремонту или пойти вместе с ней к беженцам, но я не могла. Я их всех отвергла и разрушила их брак, хоть Лев и говорил, что проблемы у них начались еще до переезда сюда.

Наверное, именно от безделья ко мне в голову стали лезть все эти