Кто не спрятался, я не виновата - Варвара Александровна Шестакова

становится гораздо объемнее, каждый момент жизни. Я сижу утром с чашкой чая или кофе, кусок печенья, крошки которого остаются у меня на губах, шум за окном – это моя личная жизнь. Журнал или книга, которую я прочту, – это моя личная жизнь. Я спешу на работу, мы читаем вместе тексты, я проверяю ваши тетрадки – это тоже моя личная жизнь. Она моя. Лично моя. Каждую секунду. Мы встречаемся с тобой, болтаем и пьем утреннее шампанское – и ты тоже моя личная жизнь. Разве это не так? Разве это не прекрасно?

Пока Светлана говорила, Элен чувствовала, как в глазах закололо, будто шампанское, которое она потихоньку вливала внутрь себя, поднялось и окружило понемногу глазное яблоко, потом жидкость полностью заполнила глаза. Элен непроизвольно моргнула, и капли хлынули и потекли тонкой струей по щекам. Как хорошо, что к этому моменту она уже не красила глаза.

Она не помнила, когда плакала в последний раз и что заставляло ее так остро чувствовать жизнь. Законсервированные чувства годами хранились внутри ее тела и не имели возможности вырваться наружу. Она привыкла подавлять их.

– Послушай, почему ты делаешь это? – Элен быстро вытерла глаза, словно хотела вернуть слезы на место. – Почему ты возишься со мной? Я же вижу, сколько времени, внимания и усилий ты тратишь на мою жизнь. Я часто задаю себе вопрос: почему? Мне кажется, я мало что могу дать тебе взамен. Я мало что умею, я всего боюсь. Даже мой муж, мне кажется, часто считает меня высокомерной эгоисткой.

– Твой муж просто глупец. Или же у него недостаточно раскрыты глаза, ну ничего, мы раскроем. А вообще… Я не знаю.

Щеки Светланы пылали, она поднесла к лицу бокал и прижала еще холодное стекло к коже.

– Не знаю… Мне просто хорошо с тобой, с самой первой ноты. Какое-то необъяснимое умиротворение. Когда я первый раз услышала, как ты играешь, увидела, как двигаются твои руки, как ты улыбаешься, смущенно и по-детски, все это произвело какую-то реакцию, химическую или физическую, уж не знаю.

У меня никогда не было подруг. Была двоюродная сестра – мы играли вместе, но не то чтобы были очень близки, были одноклассницы, одногруппницы, приятельницы, коллеги по работе… Но никогда не было подруги.

Мы, женщины, рождаемся конкурентками, соперницами. Мы словно с первого дня друг другу враги. Нас так учат. В младенчестве мы конкурируем с матерью за внимание отца. Моя мать подсознательно чувствовала, что проигрывает мне в этом, и заранее невзлюбила меня. Мы конкурируем с сестрами за внимание родителей, бабушек, дедушек. Мы конкурируем за внимание мальчишек в классе, за внимание учителей, преподавателей, тренеров, начальника и коллег по работе. Даже в женской компании мы можем конкурировать с женщинами за внимание женщин.

Когда я увидела тебя, я почувствовала, что вот ЖЕНЩИНА, нам нечего делить и не за что конкурировать. Мы просто можем дарить друг другу тепло, в котором так нуждаемся обе. Женское тепло и понимание, материнское, сестринское, его не получишь от мужчин.

5

Однажды они лежали распростертые на простынях в светлый горошек одного небольшого отеля. После выставки Фриды Кало во Дворце Гальера они заглянули в первый попавшийся переулок и оказались в милой семейной гостинице, где после продолжительной борьбы на постели, матрас которой тем не менее оказался слишком мягок, совершенно выбились из сил и в полудреме смотрели на потолок. Уже темнело. Занавеска была не задернута. По потолку проезжали машины. Небольшой полосой света одна за другой они неслись и исчезали, врезаясь в стену.

Андрей медленно водил пальцем по животу Люсьен, описывал дуги и окружности груди, затем снова возвращался к животу.

– У тебя не было детей, – выдохнул он и опустил язык во впадинку ее пупка. – Как хорошо, что у тебя не было детей. В этом вся твоя легкость. В твоем теле и твоих мыслях. Как хорошо, что у тебя не было детей, – мечтательно повторил он еще раз.

Люсьен привстала и отвернулась. Мягко, но настойчиво отодвинула его голову. «Подожди, я сейчас приду», – и скрылась в ванной.

Он услышал, как в душе зашумела вода. Но Люсьен лишь села на холодный кафель, абсолютно голая, и поджала под себя ноги. Струя воды ударялась о стену.

Конец фильма

У меня не было детей. Мартин так хотел детей и постоянно говорил об этом. А мне было страшно. Я боялась, что наше независимое и эгоистичное существование разобьется о детские крики. Что круговорот из грязных пеленок, кормлений, стекающего по груди молока затянется, как петля на моей, как мне еще казалось, слишком девичей шее. Я боялась потерять ее, эту девичесть, словно она оставалась для меня своеобразной девственностью. Но он так хотел, так просил. Я вспоминала свою мать, ее подвисшую грудь и следы растяжек на боках. Вспоминала отца, который, видимо, был не в состоянии это терпеть, а потом спустя годы бесследно исчез из нашей жизни, и с тех пор я не видела его ни разу.

Я боялась, что именно в размножении, именно в детях, в этой «важнейшей» эволюционной функции человека кроется зло, разделяющее ДВОИХ, ложащееся между ними двойной сплошной.

– Вот представь, – сказал Мартин однажды за завтраком, – у тебя будет круглый-круглый живот, словно солнце.

Я стояла к нему спиной и заваривала чай, а он подошел сзади и обнял меня за плечи.

– Только представь, кто-то маленький будет бить ножкой, а потом кричать «мА-ма, мА-ма!».

– Кто-то будет кричать «мама», а ты в это время будешь на съемках, премьерах и приемах общаться с режиссерами и начинающими актрисками, – съязвила я.

– Ну что за глупости, ребенка мы всегда будем брать с собой.

– А как же твои домашние вечеринки и заседания твоего клуба любителей и создателей кино? Ребенок не вытерпит столько ног, рук и шума. А я уж и подавно.

– Ребенок – это отличный повод прекратить наши посиделки, станем образцово-показательной тихой семьей. Дадим уже наконец нашим соседям спокойно выспаться.

– А как же Изабель? Интересно, что она скажет на твою идею?

– Оставь ты уже в покое старушку Изабель, – рассмеялся Мартин, – будет помогать нам с воспитанием.

– Воспитанием чувств! – Я показала Мартину язык и села за стол.

Оставалось три таблетки, а значит осталось три дня. Я крутила в руках зеленую коробку с контрацептивами. Двадцать пять пустых ячеек и три целые напомнили мне лунки, по которым стреляют биатлонисты. Осталось три невыбитые мишени. А затем либо вновь броситься в гонку, либо надолго