Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

– Нет, – отрезала Алабама.

Русская вздохнула.

– Отчего же нет?

– Жизнь слишком печальна, а я после урока буду слишком грязной.

– Что собираешься делать дома одна?

– Шестьдесят фуэте.

– Не забудь о де-буре.

– Почему я не могу выполнять те же фигуры, что и Арьенна, – горячилась Алабама, – или по крайней мере Нордика? Стелла говорит, я танцую почти так же хорошо.

По этой причине мадам провела ее по хитросплетениям вальса из «Павильона Армиды»[150], и Алабама поняла, что ее исполнение больше похоже на детские прыжки через скакалку.

– Вот видишь, – сказала мадам, – пока не получается! Танцевать у Дягилева непросто.

Репетиции Дягилев назначал на восемь утра. Его артисты уходили из театра около часу ночи. После обязательной работы со своим mâitre de ballet[151] они шли прямо в студию. Дягилев требовал от всех постоянного нервного тонуса, чтобы движение, которое они приравнивали к танцу, стало для них необходимостью, как наркотик. Они работали маниакально.

Однажды у него в труппе состоялась свадьба. Алабама удивилась: в студию девушки стекались прямо в уличной одежде – в шубках и теневом ажуре. Выглядели они старше обычного; в них появилось достоинство, происходившее от осознания красоты собственных тел, даже в непритязательной одежде. Если они весили больше пятидесяти килограммов, Дягилев выражал возмущение своим высоким, визгливым голосом: «Худеть надо! Не могу же я отправлять своих танцовщиц в спортивный зал, чтобы подогнать их под адажио». Он никогда не усматривал в этих девушках танцовщиц, за исключением звезд. Все их убеждения определялись безоглядной, культовой преданностью его гению. От других артистов их отличало подчинение настоятельному требованию растворяться в единой цели его балета. У него в постановках не было petite marmite[152], как не было их в тех личностях, которые он порой формировал даже из оборванных русских бродяжек. Все они жили ради балета и своего учителя.

– Что ты хлопочешь лицом? – язвительно вопрошала мадам. – Мы тут не кино снимаем. Изволь, елико возможно, оставлять его невыразительным…

– Раз, два, три, раз, два, три…

– Покажи мне, Алабама, – в отчаянии выкрикнула Стелла.

– Как я могу тебе показать? У меня у самой не получается, – раздраженно бросила она.

Ее злило, когда Стелла записывала их обеих на один урок. Она твердила самой себе, что не станет больше выручать Стеллу деньгами – пусть знает свое место. Но та подходила к ней со слезами на глазах, принося с собой запах грубой лести и превратностей жизни, чтобы всучить купленное для Алабамы яблоко или кулек мятных леденцов, и Алабама все равно отдавала ей десять франков – за яблоко.

– Если бы не ты, – приговаривала Стелла, – как бы я тут выжила? Мой дядя больше не может слать мне деньги.

– А как ты собираешься выживать после моего отъезда в Америку?

– Другие приедут – возможно, из Америки.

Стелла неосмотрительно улыбнулась. Хотя она и болтала без умолку о тяготах, подстерегающих ее впереди, ей было не под силу задумывать дальше, чем на один день вперед.

Подкидывать Стелле деньги взялась новенькая по имени Малина. Планируя открыть собственную студию, если удастся переманить достаточное число учениц из классов мадам, она предложила Стелле поработать у нее аккомпаниатором. Малину подталкивала к такому вероломству ее мать – сама в прошлом танцовщица, но не первого ряда.

Ее мать заплыла жиром, как те сардельки из кулинарной лавки, что поддерживали в ней жизнь, и наполовину ослепла от бытовых неурядиц. Не выпуская лорнета из своих пухлых, сальных рук, она испытующе разглядывала дочь.

– Вот смотри, – делилась она со Стеллой, – даже Павлова не способна так выполнять sauts sur les pointes![153] Никто не сравнится с моей Малиной. Ты уговоришь своих подруг перейти к нам в студию?

У Малины была рахитическая грудная клетка, поэтому, танцуя, она будто хлестала кого-то кнутом.

– Малина – цветочек, – говорила эта дама почтенных лет.

Когда Малина потела, от нее пахло луком. Малина изображала любовь к мадам. Занималась она уже давно: ее мать считала, что мадам просто обязана устроить девочку в русский балет.

Когда Стелла перед занятием опрыскивала паркет, лейка выскользнула у нее из рук и вся вода вылилась на то место, где в ряду стояла Малина. Та не осмелилась пожаловаться, предполагая, что мадам заподозрит ее во враждебности.

– Фалли, кабриоль, кабриоль, фалли…

Малина поскользнулась в луже и разбила коленную чашечку.

– Я знала, что наша аптечка пригодится, – сказала Стелла. – Ты поможешь мне наложить повязку, Алабама.

– Раз, два, три!

– Розы завяли, – с укором напомнила Алабаме Стелла.

Она выпрашивала старые кисейные юбки, которые не сходились у нее на спине и образовывали непристойный зазор над сомнительной чистоты трико. Алабаме их шили с четырьмя оборками на широкой охватывающей бедра полосе – отпаривание их во французской прачечной стоило пять франков. Одна была в красную и белую клетку для погоды, схожей с нормандской, другая – зеленовато-желтая, цвета шартреза для декадентских дней, розовая для уроков в полдень, небесно-голубая – для времени ближе к вечеру. По утрам ей больше всего нравились белые юбки, которые лучше всех гармонировали с бесцветным отражением на стеклянной крыше.

На корсаж она покупала хлопчатобумажные рубашки для езды на велосипеде и давала им выцвести на солнце до пастельных оттенков: желтовато-красные носились поверх розового, зеленые – поверх бледного зеленовато-желтого. Обнаружение новых сочетаний стало для Алабамы игрой. Привычная броскость, отличавшая ее уличную одежду, в этой менее ограниченной среде расцветала ярким цветом. Для каждого настроения служил свой цвет.

Дэвид жаловался, что ее спальня пропахла одеколоном. В углу была постоянно свалена куча нестиранной одежды, принесенной из студии. Пышные оборки юбок не влезали в шкафы и ящики. Доводя себя до изнеможения, она не замечала, что творится в комнате.

Однажды зашла Бонни, чтобы пожелать ей доброго утра. Алабама опаздывала; на часах было полвосьмого; от влаги ночного воздуха юбка утратила крахмальную упругость. В досаде Алабама обернулась к Бонни.

– Ты сегодня не чистила зубы, – раздраженно указала она.

– Нет, чистила! – с вызовом ответила малышка, которую разозлило материнское подозрение. – Ты сама говорила: первым делом надо зубы чистить.

– Я-то говорила, но ты решила сегодня пропустить. Да у тебя на передних зубах следы бриоши, – не унималась Алабама.

– И что? Я щеткой чистила.

– Не ври мне, Бонни, – взвилась Алабама.

– Сама ты все врешь! – безрассудно вспылила Бонни.

– Не смей так со мной разговаривать! – Алабама скрутила дочку и ощутимо шлепнула пониже спины.

Краткий, резкий звук шлепка дал ей понять, что она применила больше силы, чем намеревалась. Раскрасневшись, они с дочерью осуждающе уставились в лицо друг дружке.

– Прости, – жалобно выдавила