Утесы - Дж. Кортни Салливан

Позже она начала изображать стеклянные и пластиковые бутылки из супермаркета. Ходила за покупками и сметала все, что привлекало взгляд. Ей было бесконечно любопытно наблюдать и сравнивать, как по-разному солнечные лучи пронизывают бутылку с прозрачным уксусом и банку с густым медом. Она писала яблоки и персики, завернутые в целлофан. Ее завораживала целлофановая упаковка, одновременно прозрачная и отражающая свет.

Те, кто видел работы Мэрилин, иногда решали, что ее притягивают бытовые зарисовки, но это было не так. Пластик и стекло занимали ее, потому что пропускали свет; сами по себе они не представляли интереса.

Одна галерея предложила выставить ее картины, но с условием, что она добавит на холст человеческие фигуры. Например, женщину, сидящую среди всех этих красивых ваз и пузырьков. Мэрилин отказалась. Натюрморт был для нее разновидностью медитации. Она не могла писать людей, потому что за работой не хотела находиться в одной комнате с человеком. Ей не хотелось думать о чужих потребностях. Правда, Герберт говорил, что не воспринимает натурщика как личность. Когда он работал, ему не было дела до потребностей обнаженной натурщицы, сидевшей на складном стуле, как не было дела до самого складного стула. Возможно, ей еще тогда стоило задуматься об этих словах и усмотреть в них тревожный знак.

В течение нескольких лет после свадьбы они с Гербертом не раз участвовали в коллективных выставках. Его работы хвалили. Ее почти не замечали.

Фирменным знаком Герберта были смелые многослойные мазки: он окунал мастихин в несколько красок и быстро проводил им по холсту. Иногда подмешивал в краску дорожную грязь или пыль, скопившуюся в углах квартиры. Картины всегда называл одним словом: «Отречение», «Одиночество», «Осколки». Кто-то из критиков назвал работы Герберта «реакцией на ужасы атомного века». После этого Мэрилин стала замечать, что он сам начал так характеризовать свое творчество. Хотя на самом деле мужа интересовал только цвет.

Она его не осуждала. В конце концов, суть искусства кроется именно в этом: человек создает что-то по личным причинам. Потом другие приходят и пытаются интерпретировать смысл.

Спустя пять лет брака Герберт устроился преподавателем в художественный колледж в Олбани. Платили немного, но супруги надеялись, что в конце концов ему предложат место в штате. Им предложили преподавательскую квартиру в центре возле кампуса, но они переехали за город. Мэрилин хотелось жить в доме, хотя она сама не понимала почему. Они купили дом в колониальном стиле на улице, похожей на ту, где выросла Мэрилин; правда, район был хуже. В доме было три спальни; они покрасили дом в черный цвет, поскольку никогда раньше не видели черных домов. Мэрилин казалось, что благодаря таким мелочам им удастся сохранить индивидуальность.

Кейтлин и Мэрилин планировали выставку уже несколько недель: просматривали старые вырезки и фотографии картин; решали, какие полотна достать со склада. Потом Кейтлин задала неизбежный вопрос: почему она перестала писать? Почему ждала сорок лет между периодом плодотворной работы примерно от тридцати до тридцати пяти и следующим разом, когда взяла в руки кисть, – а это случилось в семьдесят три года?

Мэрилин ответила уклончиво.

Она по-прежнему была «в здравом уме», как часто говорили о людях ее возраста. Хотя в последнее время память напоминала ей холст, некогда туго натянутый на подрамник, а теперь отошедший в нескольких местах. Кое-где зияли дыры. Бывало, воспоминания накладывались друг на друга: так, Мэрилин представляла себя тридцатипятилетнюю в Сохо – как она ходит по магазинам с матерью и ищет платье. Но матери тогда с ней не было и быть не могло.

Иногда она пользовалась этим преимуществом, если ей не хотелось о чем-то говорить: она просто притворялась, что не помнит.

Проходили месяцы. И вот неделю назад Джейн Флэнаган стала звонить и оставлять сообщения о Лейк-Гроув. С тех пор Мэрилин не могла думать ни о чем другом.

За ужином Мэрилин рассказала обо всем Кейтлин. Ей надо было сбросить груз с души. Она хотела посоветоваться с подругой, стоит ли перезванивать Джейн.

– Ты спрашивала, почему я перестала писать, – сказала Мэрилин и замолчала, не зная, с чего начать. – Начни сначала, – вслух велела она сама себе и сделала глубокий вдох. – Я никогда тебе не рассказывала… у меня была дочь.

Кроме них, в ресторане никого не осталось. Кейтлин завороженно ее слушала. Когда Мэрилин закончила рассказывать, подруга встала, подошла, села рядом с ней на диван, обняла ее за плечи и заплакала. Мэрилин не любила физические проявления привязанности, но была признательна за этот жест. Кейтлин даже не догадывалась насколько. Спустя столько лет кто-то впервые прочувствовал ее горе и отзеркалил его.

Начнем сначала.

Третья жизнь Мэрилин. Та, которую она не выбирала; та, которую у нее отняли.

Вскоре после того, как они поселились в Олбани, Мэрилин, к своему потрясению, узнала, что беременна. Позже, вспоминая о прошлом, она поняла, что именно по этой причине настаивала на доме в пригороде. Просто ей было сложно признать: в глубине души она стремилась к традиционной жизни.

Когда Мэрилин забеременела, между ними с Гербертом что-то изменилось. В формуле их отношений произошел едва заметный сдвиг, которому она не могла найти названия. Позже Мэрилин поняла, что случилось: тогда он закрутил первую из многих интрижку со студенткой. Ту девушку звали Бетси.

Мэрилин чувствовала себя брошенной и целыми днями лежала в кровати. Она мучилась от токсикоза, хронической усталости и одиночества. Вспоминая о молодости, она, в отличие от других женщин, жалела не об утрате красоты и фигуры. Мэрилин и в молодости никогда не была красивой. Она жалела об утерянной способности любить. Любить без оглядки, как любили они с Гербертом, когда только встретились; обожать музыку и искусство. С возрастом человек теряет способность любить с такой отдачей. Услышав старую песню или вспомнив о знакомстве с Гербертом, Мэрилин иногда могла вызвать в памяти это чувство. Но вспоминать и ощущать – не одно и то же.

Когда они жили в тесной квартире на Манхэттене, она иногда представляла, что обнаружила дверь, а за ней – целый лабиринт комнат, о которых они не подозревали. Они думали, что жили в студии, а оказалось – во дворце. Нечто похожее Мэрилин ощутила, когда родилась Дэйзи. Мэрилин с восторгом осознала, что материнская любовь может быть такой же сильной, как романтическая, и даже более прекрасной. Эта любовь дарила равновесие, не вызывала бурь в душе, а заставляла чувствовать себя на своем месте в мире.

Подруги-художницы предупреждали: дети крадут творческий запал, но Мэрилин обнаружила, что с рождением дочери ее творческий огонь разгорелся с новой силой. Ей хотелось писать, и