Чужой бумеранг - Татьяна Холодцова

пальцы – они были в ссадинах. Баба Нюра знала: это от того, что та опять копалась в пепелище, ища хоть что-нибудь, уцелевшее от него. Хоть пряжку от ремня… хоть пуговицу.

– Ленок… – она вытерла тем же платком свои глаза, – у меня для тебя новость есть.

– Мне всё равно.

– Неее, милая… не всё равно… беременная ты… дочка…

Тишина повисла тяжелым полотном.

– Не… не может быть… – прошептала Лена.

Она вскочила на ноги.

– Это неправда! Он умер, понимаешь? Умер! И ничего от него не осталось! Ничего!

Баба Нюра встала перед ней, маленькая, сухонькая, но вдруг ставшая почему-то огромной.

– Нет, девка, осталося! Вот здесь! – она показала на Ленин живот. – И ежели ты сейчас сдашься, то убьешь его во второй раз!

– Он не узнает… Никогда… – Лена положила руки на живот и смотрела на бабу Нюру.

– Узнает, – баба Нюра вцепилась ей в плечи, – каждый день будет узнавать. А этот мальчишка глаза его возьмет… Голос. Характер… поди, тоже упрямый будет…

– Я не… – Лена зажмурилась. В ушах стоял шум – то ли кровь стучала, то ли голос бабы Нюры, то ли странная колыбельная…

– Врешь! – старушка неожиданно сильно встряхнула ее. – Я знаю, что он здесь! Ты в себе его носишь! Не в земле он московской – он здесь!!!

И тут слезы, неделю стоявшие в горле… невылитые слезы, которые душили, убивали разум и душу, прорвались наружу. Лена выла, не в силах сдержать крик, рвущийся из самой глубины ее нутра. Уткнувшись в кофту Кирилла, она рыдала, содрогаясь всем телом. Прорвавшиеся, наконец, слезы вспарывали толстую плотную корку горя, омывали душу, помогая сердцу не разорваться…

– Вот и хорошо, доченька… Вот и хорошо, милая моя, – шептала баба Нюра, гладя ее по спине, – а то я уж было испугалась, что ты и не вынырнешь оттуда… – слезы катились по ее морщинистым щекам и капали на платок, – Рыдай, деточка. Выплачь всё. А завтра встанешь и пойдешь… Тебе, теперича, нельзя туда… за ним… Тебе надо здесь быть… и его сюда заново привесть, через ребеночка его… Вот и родишь его заново. И будет он бегать тут, баловать, в школу без портфеля собираться… А ты ему: «Весь в отца!»

Лена уткнулась лицом в бабы Нюрино плечо в теплом выцветшем платке. От платка пахло бульоном, старостью и «Красной Москвой», той самой, которой баба Нюра душилась всегда, со времен своей несостоявшейся свадьбы… с Ванечкой.

– Я поеду в Москву… – еле слышно прошептала Лена.

– И правильно, дочка, и правильно. К ним поедешь, к родителям евоным?

Лена кивнула.

– Хорошо, милая, хорошо… Только чуть погодя, дай ему немного подрасти… уцепиться за тебя хорошенько… – баба Нюра покачивала Лену за плечо, словно убаюкивая. – Ты сейчас сама еще слабая, на ногах не держишься, а ему сила твоя нужна, иноче, как он в тебе удержится? А ему надо…

Лена снова кивнула:

– Они должны знать…

Они сидели на крыльце. Лена по-прежнему прижимала к груди кофту Кира. Баба Нюра, обняв ее за плечо, тихонько покачивала Лену и напевала:

…нету бабушек родных,

Да нет теток жалобных,

Только есть у тя добра —

Родна маменька одна,

Одна маменька родна,

С тобой возится одна…

Глава 27. Суд

Месяц спустя

В здании районного суда было очень тихо. Тревожную тишину нарушало лишь мерное гудение ламп дневного света, еле слышное, невнятное бормотание да звяканье чашек за дверью с надписью «Канцелярия».

В зале заседаний, кроме необходимых для оглашения приговора людей и самого подсудимого, больше не было ни души. Пахло старой пылью, деревом скамей и хлоркой. Видимо, здесь недавно убирали.

Солнечный луч скользил по залу, выхватывая крошечные пылинки, неподвижно висевшие в воздухе. Желтый радостный луч медленно подбирался к старым грязным кроссовкам Креста, который сидел за решеткой, не поднимая головы. Он внимательно следил за этим лучом, как будто это сейчас было самым важным в его жизни.

Скрипнула дверь, и в зал тихонько, стараясь не привлекать внимания, скользнула худенькая фигурка – Наташка. Она запыхалась, волосы растрепались. Наташка бежала от самого автобуса и еле успела к оглашению приговора.

– Встать, суд идет, – раздался ровный голос секретаря.

Вышла судья. Она равнодушно обвела всех взглядом и казенным голосом начала читать приговор:

– Именем Российской Федерации…

Стоящий Крест ниже опустил голову… его плечи дрогнули.

– …по делу о гибели Калашникова Кирилла Александровича…

Крест закрыл лицо руками…

– …Суд постановил: Ефимова Виталия Васильевича признать виновным в совершении преступления, предусмотренного частью 2 статьи 167 Уголовного кодекса Российской Федерации – умышленное уничтожение имущества, повлекшее по неосторожности смерть человека.

Наташка во все глаза смотрела на брата. Она слушала, но не слышала, что говорила судья. Следующее, что донеслось до ее сознания, было:

– … и назначить наказание в виде пяти лет лишения свободы с отбыванием в колонии общего режима.

Раздался стук деревянного молоточка, который словно выдернул Креста из оцепенения. Он засмеялся, яростно взлохматил волосы и впился зубами в собственный кулак.

Конвой загремел замками и наручниками.

Уже выходя, Крест поднял голову и, наконец, увидел Наташку. Она стояла в стороне, теребя пояс своего простенького синего выпускного платья.

– Зачем? – яростно крикнул ей Крест, – Зачем ты приперлась? Посмотреть, как меня наконец в клетку посадили? Ну на… смотри! Довольна?! Пошла вон!.. Ты мне не нужна!.. Никогда не была нужна!

Вытирая слезы, Наташка крикнула:

– Может, я тебе не нужна… но мне нужен ты! Понял?! Нужен! Я всё равно буду приезжать…

Крест замер. На мгновение его взгляд словно смягчился, в глазах мелькнуло что-то детское, беззащитное. Он резко отвернулся, когда конвоиры взяли его под руки, но Наташка успела заметить, как дрогнули его губы.

– Не надо… – прошептал он уже почти беззвучно, когда его выводили из зала. Но это не было «не приходи», а было – «не давай мне надежду».

Дверь захлопнулась. Наташка осталась одна в пустом зале, где солнечный луч теперь освещал только пыль и потрескавшийся линолеум на том месте, где только что стоял ее старший брат. Она глубоко вдохнула, впереди было пять лет ожидания. Но она уже знала – она не бросит его. Никогда. Наташка вышла и понуро побрела на остановку автобуса, где ее ждал Щепа.

Пока в суде решалась судьба Виталика, в его доме царила своя, особая реальность. Та, из которой не было выхода.

Родители Виталика так и не вышли из алкогольного вакуума. До них, конечно, долетели обрывки чужих разговоров: «пожар», «смерть», «Виталик», «суд». Слова ударялись о замутненное сознание и отскакивали, не оставляя следа. Многолетнее, беспробудное пьянство наглухо запечатало двери в их души. Оно напрочь лишило желаний, стремлений… оставив лишь узкую щель, в которую проходило только одно – потребность в очередной дозе.

Им было всё равно. Совсем. Что смерть, что тюрьма – для них не было разницы. Сын мог погибнуть или сгнить за решеткой – их это нисколько не трогало. Их мир навсегда сузился до размеров очередной бутылки и стакана в дрожащей руке.

– Виталька-то наш… в тюрягу сел, паскудник, – сипло бубнил отец, допивая остатки вчерашнего.

– Ага… – мать безучастно смотрела в засаленную стену. – Кто нам теперь… денег-то принесет?..

Вопрос повис в спертом воздухе… Потом ее мутный взгляд медленно пополз к запертой на ключ двери в комнату Наташки.

– А… Наташка-то… осталась… она же… может… на трассу встать… Говорят, дальнобойщики… неплохо платят.

Отец хрипло крякнул, что могло быть согласием.

Их сын только что был приговорен к пяти годам лишения свободы. А они уже искали, кто займет его место – не в сердце, нет, в их сердцах не было места ни для сына, ни для дочери… Там было только место для добытчика… и теперь это место было вакантно.

Их не волновало, что Наташке всего шестнадцать. Что она только что окончила школу. Что у нее – синее выпускное платье и глаза, полные