Собрание сочинений. Том 11. 2023–2024 - Юрий Михайлович Поляков

В космос летаем, а таких таблеток придумать не можем, чтобы половое созревание не выпирало на лице несчастного подростка вулканическими прыщами! У меня-то еще пустяки, вот у моего одноклассника Сереги Воропаева вся рожа в лиловых волдырях, а ему хоть бы хны: с лица воды не пить…

Я шагнул в шатающийся коридор вагона и сразу увидел у открытого окна Зою, она разговаривала с Михматом и Петром Агеевичем, явно повеселевшим после ресторана. На меня студентка глянула вскользь, словно не заметив перемен ни в одежде, ни в прическе. Стесняясь к ним подойти, я встал поодаль, у титана, мне до сих пор было неловко за позорное ныряние, ведь она наверняка слышала, как Башашкин обозвал меня комодом. Встречный ветер трепал ее короткую прическу «паж» и уносил слова, но кое-что было слышно.

– …обезьяний питомник… обязательно… хочу, – сказала Зоя.

– Братья меньшие – это, конечно, хорошо, но и в Симоновой келье побывать надо! – наставлял наш Добрюха.

– А где это? – спросила она.

– В Новом Афоне. За водопадом. Очень интересные места.

– Бывали?

– Проездом в Сухуми.

– А мы как раз в Афон направляемся, в пансионат «Апсны». Слыхали? – спросил очкарик.

– А-а, помню-помню, это где Чехов ночевал. Там слева парк отличный. И ресторан «Поплавок», прямо на середине озера. Сиживал там…

– А вы куда, если не секрет? – спросил Михмат, задетый бывалостью попутчика.

– Пока еще не знаю…

– Интересно живете! Как «Летучий голландец»?

– Без руля и без ветрил. Планового хозяйства на службе хватает. Говорят, ваш сосед от поезда отстал?

– Да, заплыл далеко! Он смешной, этот Павел. Замуж меня позвал, – улыбнулась студентка. – Я ответила: мне восемнадцати еще нет…

– Наглец! – вставил отчим. – А вы, Зоя Борисовна, прямо загордились!

– А кто такой Симон? – спросила она и отпрянула от ревущего мрака внезапного тоннеля.

В коридоре стало темно, но тут же включили колеблющийся желтый свет.

– Святой, наверное, – предположил Михмат и ласково пригладил Зоины волосы, взметенные порывом, на что она сердито тряхнула головой.

– Михаил Матвеевич, Симон был апостолом, – поправил Добрюха.

– А какая разница? – удивилась девушка-паж.

– Примерно как между инженером и главным инженером, мадмуазель! – улыбнулся вольный курортник. – Как я завидую вам, будете французский изучать! Лямур-тужур… Нас только немецкому учили: хенде хох!

– Петр Агеевич, я читал про Новый Афон в энциклопедии, – ревниво заметил Михмат, – там ничего нет про келью апостола.

– В какой энциклопедии?

– В Большой советской.

– То-то и оно! – грустно улыбнулся Добрюха. – У Брокгауза есть.

– Ребенку всю эту религиозную белиберду знать не обязательно! – строго возразил отчим и обнял Зою, словно защищая. – Вы-то, вижу, верующий! – он кивнул на золотой крест.

– Скорее уж, оглашенный.

– Оно и заметно. Где служите, если не секрет? У нас в НИИ электроники за ношение предметов культа по головке не погладят. Следят за атеистическим воспитанием кадров.

– Ну, во-первых, я на отдыхе. Во-вторых, я служу в организации, которая, как и церковь, отделена от государства…

– Ого, это где же?

– В Центросоюзе. По снабжению.

– Грибы-ягоды собираете?

– Не только. Мелкие городские услуги. Обувь у ассирийцев чистили? Наши люди. А в-третьих, ваша падчерица давно уже не ребенок, – усмехнулся снабженец, – и знает гораздо больше, чем вы думаете.

– С чего вы взяли, что Зоя – моя падчерица? – обиженно спросил крючконосый, нервно поправляя дымчатые очки.

– Имеющий глаза да увидит, имеющий уши да услышит, – ухмыльнулся Добрюха.

Поезд вырвался на свет и снова помчался вдоль синего моря.

– О! Подъезжаем! Поторопи маму! – Михмат быстро открыл купе и подтолкнул туда Зою, но я успел ухватить взглядом складчатое женское тело, выпирающее из розовой комбинации. Да, мамаша у них в теле!

– Аникин, одурел! – сердито крикнула она и с силой задвинула дверь.

– Я слышал, в кооперации очень хорошо зарабатывают? – после неловкого молчания спросил электронщик.

– Бывает. Ферапонт Головатый в свое время самолет для фронта купил. Упаковал сто тысяч и Сталину отправил.

– И никто не спросил, откуда столько деньжищ?

– Спросили. Пасечник он был, а мед всегда в цене.

– Кучеряво живете! – буркнул Михмат и скрылся в своем купе.

Поезд шел все медленнее, за окном толпились покатые зеленые горы с провалами ущелий и подпалинами камнепадов, под колесами громыхали ажурные железные мосты, переброшенные через сухие разветвленные русла, сохранившие посередке еле заметные ручейки. Иногда вровень с окном парила чайка, она летела некоторое время рядом, косясь на меня круглым глазом, а потом перед очередным тоннелем взмывала вверх.

– О, этот юг, о, эта Ницца! – Петр Агеевич облизнул сухие губы. – Увидеть и опохмелиться!

– В Новом Афоне стоим десять минут, – предупредила, появившись, Оксана. – Кто за чай не расплатился?

Снабженец поманил проводницу и дал ей целый рубль, отвергнув сдачу:

– Детишкам на молочишко.

– Ой, спасибочки!

– У тебя пивка случайно нет?

– Да вы шо! Откуда?

Я стыдливо впихнул ей в руку потную мелочь. Мы медленно ехали мимо той самой Пцырсхи, из-за которой я стал на всю жизнь «Пцырохой». Станция уместилась на берегу бирюзового озера в зеленом ущелье, в промежутке между тоннелями. Чуть ниже, с плотины падал широкий пенистый поток, и там, как всегда, толпились отдыхающие, подставив лица прохладной водяной пыли, переливающейся всеми цветами радуги. Каждый год я старался не пропустить этот белый, резной, напоминающий постройки ВДНХ, павильон. Машинист, верно, знал, как нравятся здешние красоты пассажирам, и всегда замедлял ход: любуйтесь на здоровье!

Вообще, на Кавказе все выглядит роскошно, каждая станция и санаторий вроде дворца, наверное, наше государство нарочно делает так, чтобы любой труженик раз в год, приехав сюда, мог почувствовать себя настоящим вельможей. У нас же в Подмосковье все по-другому. Например, платформа Востряково, где находится наш лагерь «Дружба», – это просто бетонные плиты, не очень-то ровно уложенные, затем укатанные сверху асфальтом и огражденные водопроводными трубами, сваренными в три прожилины. Касса там размером с дачный нужник. А здесь что ни станция – узорчатое белоснежное чудо!

Тем временем дядя Юра, пыхтя, вытаскивал из купе в тамбур наш «сундук» с железными наугольниками: крупа и консервы весят немало. Помогая ему, я подумал, почему еще никто не догадался приделать к чемоданам колесики на подшипниках, как у кустарных самокатов? Везти багаж гораздо удобнее, чем тащить. Остальная поклажа была полегче, если не считать рюкзака с картошкой, купленной на остановке в Мичуринске. Здесь, на юге, картофель, по словам тети Вали, дороже апельсинов, а на вкус чистое мыло. Пока мы с Башашкиным волокли «сундук» к выходу, Батурина считала багажные места: раз, два, три, четыре…

– Ну, что решили? – спросила она Петра Агеевича, снова затосковавшего.

– Ладно, уговорили! Афон так Афон! К Симону снова схожу. А еще там какую-то пещеру открыли – огромную. Надоест – перееду в Гагры…