Княгиня - Олег Валентинович Ананьев

17 декабря 1918-го. С согласия Советов солдатских депутатов и нашего 41 — го германского корпуса, была образована Гомельская директория, провозгласили преданность интересам рабочего класса. Наш солдатский совет взял на себя охрану общественного порядка.

Большевики собрали новый состав ревкома, в Гомель вошли части красноармейцев — мы вынуждены были их обезоружить, арестовать членов советской делегации и ревкома.

В ответ на это 28 декабря в городе началась забастовка железнодорожников, которая переросла во всеобщую. Остановилось движение поездов! Как нам покинуть город, если не по железной дороге?! Германское командование дало согласие на возобновление переговоров и освободило арестованных…

30 декабря 1918-го. Зашли с Дарьей в церковь. До чего красивы русские церкви! Я вообще не придерживаюсь никакой веры, поэтому с благими чувствами воспринимаю и православие.

В церковь зашли украдкой. Дарья не ходила со мной по улицам — только в безлюдных местах: чаще всего в парке, где гуляли в основном мы, завоеватели. Вдруг она предложила, чтобы я зашёл спустя несколько минут после неё в церковь. Так я и сделал. В церкви — никого. Только Дарья стоит возле иконы Девы Марии, со свечами в руках, одну дала мне. Зажгли свечи, держим. Смотрю на неё, а она знаками дала понять, что смотреть надо только на икону. Слышу: её губы что-то шепчут. Потом она поставила свою свечу, рядом я — свою. Она тихо улыбнулась.

Шепчу ей: «Теперь надо поцеловаться».

Она погрозила: «Нельзя». А я: «Хочу. Очень». Она быстро посмотрела по сторонам и прикоснулась к моим губам своими.

Зачем заходили в церковь? Наверное, обручение — предположил я и пожалел, что никакого кольца до сих пор Дарье не купил. Зашли в ювелирную лавку — купил, одел ей на пальчик. Она вся засияла. «Значит, ты догадался, почему мы были в церкви!» — она обрадованно захлопала в ладоши, когда мы шли с ней уже по парку…

5 января 1919-го. Подписано новое соглашение об эвакуации германских войск в 10-дневный срок. Вот-вот в город войдут части Красной армии…

Гомель. Ещё недавно он ничего не значил для меня. А теперь получается, этот город изменил мою жизнь…

13 января 1919-го. Я уезжаю и увожу. Не Дарью — её подарок: невинность, как самое дорогое, что у неё было… Хочу, чтобы она поняла: я не предал её. Улажу дела и обязательно вернусь на эту улицу, в этот дом. Если она меня дождётся, буду самым счастливым на свете! И сделаю всё, чтобы она разделила это счастье со мной! Только бы я остался в живых…»

Глава 59

— Вот так встреча! Выехал из Москвы и тут же в Гомеле москвича встретил! На ловца, как говорится, и зверь торопится.

— И кто из нас зверь?

— Ну, хочешь, считай меня зверем. Ты до сих пор обижен, что уволил тебя? А кто не являлся на съёмки? Ну ладно, пойдём-ка мы с тобой потолкуем, зальём старые обиды винцом и заткнём их хорошей закуской. Угощаю!

Московский создатель фильмов Нестор Егозин — весь кругленький, как и его котелок, который он не снимал круглый год, обнял встреченного им на вокзале Ефима Розина, гостившего в Гомеле у дядюшки.

— Есть повод получше: на днях, 14 января, немцы покинули Гомель!

— И разве это не достойно бутылочки вина? Большевики ещё не запечатали рестораны? — Егозин потянул приятеля с вокзала.

— Пока нет. А ты вот так, налегке? Где вещички?

— Кроме саквояжа — ничегошеньки. Как я истосковался по хорошей еде! Наслышан, у вас тут горячий шоколад в кофейнях подают, а в Москве по карточкам овёс.

— Ты лошадей завёл?

— Овёс для людей. За неимением других продуктов. Сейчас время длинных голодных очередей за несъедобными суррогатами. В комнатах буржуйки — железные печурки такие, от них под потолком самоварные трубы, одна в другую — и прямо в дырки в фанерных форточках.

— Странно слышать. Одет ты, как я посмотрю, будто фраер: шуба с енотовым воротником, котелок, тросточка.

— Это всё из распределителей, куда стекаются вещи из брошенных магазинов.

— У тебя, помнится, квартира антиквариатом была завалена. Ты вот так всё бросил? — продолжал удивляться Розин.

— Распродал, чтобы не умереть с голоду. Картины, вазы…

Нестор уткнулся в поношенное драповое пальто Ефима своим всхлипывающим лицом и стал вздрагивать. Отдельные слова прорывались — из обрывков Розин понял, что «собранные с любовью вещи уплыли. Всё прошлое угасло».

— А у меня этого ничего не было и нет. Хорошо!

Егозину вдруг стало стыдно за свои слёзы по утраченному хламу, его лицо моментально высохло. Стукнув приятеля по плечу, он закомандовал:

— Показывай, куда идти. Немчура рестораны не расколошматила?

— Целёхоньки. У нас их немало — выбирай. На Румянцевской ресторан «Медведь» Васильева. Кстати, там московский повар.

— Я что, из Москвы приехал, чтобы стряпню московского повара отведать?!

— А на углу Троицкой и Могилёвской гремят рестораны «Одесса» Цетлина и ресторан «Гранд-отель» Мирковича.

— Ну а ещё?

— Тут недалеко — «Прогресс» Короткевича. Возле вокзала, на Замковой. А ещё рестораны при гостинице «Москва»!

— Ну и что я буду рассказывать москвичам? Приехал в Гомель, а попал в «Москву»?

— Имеется ресторация братьев Шановичей в гостинице «Савой». Открыта в 1912-м. Недешёвая: там электрическое освещение, коммерческий клуб, театр искусств, бильярд, концертный зал и библиотека! И лучший в городе кинематограф!

— Кинематограф?! Скорее увидеть этот «Титаник», пока он ещё на плаву! Он далеко? Полчаса всего? Заодно и Гомель погляжу, — заторопил Егозин.

— В «Савой»? Если ты не забоишься.

— Говорю тебе: все расходы мои. Не кисни, может, я про «Савой» целую фильму сниму! Мы туда не пойдём, а побежим!

И они двинулись к гостинице с рестораном, которую Нестор так метко нарёк «Титаником».

— Слышь, а у вас, часом, эпидемии не было? Где ваши гомельцы? — спросил Егозин настороженно.

— Мы не гомельцы, а гомельчане, — поправил гостя Ефим. — Ты так часто исподнее не меняешь, как у нас меняется власть. Гомельчане от греха подальше сидят сейчас по домам, выжидают.

— Большевики, смотрю, уже в городе маршируют. Не помешают?

— Власть взяли: им сейчас не до нас. Ну, так я начну знакомство с городом. Вот гостиница «Золотой якорь». Возвели её на бойком месте, аккурат напротив вокзала, евреи… Кстати, ты как относишься к евреям? Вот лично я — еврей, если ты не забыл.

— Не забыл. Не помню точно, ты еврей по матери или по отцу?

— Я еврей по жизни. А ты еврей?

— Нет, я просто сегодня