Кто наблюдает ветер - Ольга Кромер

– Вы верите в загробную жизнь? – спросила Марго.

– Я в то верю, что у человека душа есть. Стало быть, куда-то ей надо деваться.

– Я думала, я найду семью, – сказала Марго, глядя в бледнеющее на глазах небо. – Двоюродные, троюродные, дяди, тети, хоть кто-нибудь. Ничего не нашла, даже могил нет.

Небо продолжало светлеть, казалось, что где-то там, наверху, некто невидимый постоянно перекрашивал его широкими, гигантскими мазками: серое, поверх фиолетовое, поверх розоватое, оранжевое, алое.

– Как же не нашла, – возразила старуха. – Очень даже нашла. Вот послушай, я тебе скажу. Как Михась мой под Будапештом пропал, так я по нему убивалась, жить не хотелось. Говорю Татьяне своей, земля ей пухом: мол, сил моих нет, все глаза повыплакала, не хочу больше ничего помнить, забыть хочу, жить хочу. А она отвечает: ну что ты, Зосенька, как можно, надо помнить. Пока кто о человеке помнит, он живет. Понимаешь? Пока о человеке кто-то помнит, он живет. Отец твой с матерью живут, понимаешь, сквозь тебя живут.

– Спасибо вам, – тихо сказала Марго.

Старуха не ответила, поднялась тяжело из кресла, простоволосая, босая, в белой простой рубахе, пошла в дом. Проходя мимо Марго, она быстро, легко, словно невзначай провела ладонью по ее голове.

Все три часа дороги обратно в тряском разбитом автобусе Марго пыталась вспомнить, где она слышала эту фамилию, Марцинкевич, но так и не вспомнила.

Последняя неделя в архиве оказалось пустой. Никаких упоминаний ни о Краверских, ни о Рихтерах она не нашла. Не нашла и Бабарыко, ни в списках осужденных военно-полевыми судами, ни в списках казненных. Маломедова была права – он словно провалился под землю. Среди двенадцати Марцинкевичей, найденных ею в разных архивных документах, не было ни одного Григория Казимировича. В четверг Марго сдалась и поехала на вокзал брать билет.

Оставшиеся три дня она просидела дома. Вставали они с Лидой рано, завтракали чаем с хлебом и помидорами, круглыми, мясистыми, сахарными помидорами, что разваливались под ножом, обнажая нежную зернистую розовую мякоть. Лида называла их «бычье сердце», и Марго думала, что более неприятное название для помидоров придумать трудно. После завтрака Лида убегала на работу, а Марго выходила на веранду, садилась за добротный деревянный стол, гладкий и приятно теплый даже холодным промозглым позднеавгустовским утром, и начинала переписывать Ринину тетрадку. Переписать было необходимо, потому что тетрадка крошилась и разваливалась при каждом прикосновении. Переписывая, она машинально, по учительской привычке, исправляла ошибки, расставляла запятые, убирала повторы и вскоре поймала себя на мысли, что, в сущности, занимается редакторской правкой, словно готовит книгу к печати.

В последний день они устроили пир. Лида, получившая первый аванс, все порывалась вернуть Марго половину расходов, Марго отказывалась, после долгих споров решили, что в последний день они устроят кутеж и Лида его оплатит.

– Будешь мне писать? – спросила Лида, подняв бокал с «Лидией». Именно «Лидию» она выбрала в винном отделе и долго смеялась, разглядывая этикетку: стройная девушка с корзиной винограда на плече, чем-то и вправду на нее похожая.

– Буду, – неуверенно сказала Марго. – Постараюсь.

– Я тебе точно буду. Я так рада, что мы познакомились. Девчонки на работе только и говорят о шмотках да о парнях. А мне чего-нибудь умного хочется. Честное слово.

– Да мы и не разговаривали почти, – улыбнулась Марго.

– Все равно. Я когда с тобой, то сразу умнее себя чувствую.

Марго опустила голову, сдерживая смех.

– А если бабушке будешь писать, а мне нет, я все равно узнаю и обижусь.

Марго удивилась. Адрес у Софьи Ивановны она взяла и свой оставила, но Лиде об этом не сказала.

– Будто я не видела, как вы с бабушкой ворковали, – отвечая на невысказанное недоумение, ворчливо заметила Лида.

– Давай лучше выпьем за дружбу, – предложила Марго.

Выпили за дружбу, посмотрели «Труффальдино из Бергамо» с удовольствием, посмотрели конкурс в Сопоте без особого удовольствия и отправились спать.

Место ей досталось верхнее боковое плацкартное, мимо все время ходили люди, проносили сложную смесь звуков и запахов. Марго лежала лицом к стене, смотрела в узкую щелочку на желтый пунктир путевых фонарей, разрезающий темноту, вспоминала, думала. Что-то изменилось в ней, сильно, безвозвратно, и встречаться с прежней своей жизнью, с матерью, с Ленкой, с Глебом – особенно с Глебом – было страшновато.

В Москве она отправилась в Центральный архив Советской армии, где быстро нашли запрос, отправленный Гороховой, и велели прийти к концу рабочего дня. Удивленная такой расторопностью, Марго вышла на улицу, села на автобус и отправилась в магазин «Ядран». Отстояв в болтливой суетливой очереди три невыносимо скучных часа, она купила две бутылки югославского шампуня, блузку для матери – распечатывать пакет не разрешали, и пришлось взять два размера, и перчатки для себя.

Денег осталось меньше двух рублей, так что обедала она бородинским хлебом и молоком из треугольного пакетика, но ей было не привыкать.

В четыре часа она вернулась в архив, где ей выдали справку, что красноармеец Рихтер Яков Исаакович, в/ч 28216, пропал без вести на Белорусском фронте, а старший сержант Рихтер Тувия Лейбович, в/ч 19443, пал смертью храбрых в боях за Берлин.

II

Телеграмму матери она не послала, рассудив, что из двух зол – мать, беспрерывно поглядывающая на часы и впадающая в панику при малейшей задержке, и мать, пораженная и взволнованная ее внезапным появлением дома, – она выбирает второе.

Мать взволновалась не сильно, только испугалась, что Марго похудела, и захлопотала, засуетилась, побежала в кухню ставить тесто для пирожков. Марго вытащила ее из кухни, усадила на диван, достала подарки – блузки, грибы, палку белорусской колбасы, увесистый треугольник белорусского сыра. Одна блузка оказалась чуть тесновата, вторая – немного великовата. Марго предложила съездить на толкучку поменять, но мать отказалась категорически, сказала, что фиолетовую, ту, что поменьше, Марго должна оставить себе, а салатовую, побольше, она будет носить с удовольствием, она все равно любит посвободнее, а не в обтяжку, да и вообще таким старухам, как она, все сгодится. Видно было, что она довольна, и Марго спорить не стала.

После обеда мать потребовала рассказов. Еще в поезде Марго решила, что рассказывать все матери не стоит, потому ответила коротко:

– Никого не нашла, мам. Все умерли, всех фашисты застрелили. И в архиве сидела, и по деревням ездила – никого не осталось, совсем никого.

– Бедная, – пожалела мать и вздохнула с видимым облегчением. – Теперь что делать будешь?

– Работу искать.

– И где ж ты ее будешь