Зал ожидания: две с половиной повести в карантине - Леонид Васильевич Никитинский

– Не надо, Любовь Аронна! – говорит Марина. – Пожалуйста…

– Но человеку же интересно и зачем-то это нужно, – терпеливо говорит учительница. – А Марина просто стесняется. Я сейчас объясню, хотя это была моя самая большая, может быть, и дороже всего обошедшаяся педагогическая ошибка. В их выпуске в Марину были влюблены два мальчика – Сережа Цесарский и Миша Якобсон. Миша прекрасно играл на скрипке, а Цесарский…

– А Цесарский врал, он вообще не попадал в ноты, – говорит пианистка неожиданно жестко. – И ничего он меня не любил, Любовь Аронна, это была игра его воображения. Да и вот эти все, которые приперлись сегодня на похороны, – вы серьезно думаете, они его сколько-то любили? Они пришли просто потому, что, если бы кто-то не пришел, остальные спросили бы: а почему вот этот не пришел?

– Неправда! – говорит Любовь Ароновна, пытаясь повернуть голову еще, чтобы и ее тоже увидеть, но это уж было бы на сто восемьдесят градусов. – Это Америка на тебя так повлияла…

– Вообще-то я в Лондоне последнее время живу…

«Восьмерка» уже остановились у закрытых ворот кладбища, и Швачкин посигналил – серию они должны знать – пусть сами подойдут, если нужно.

– Подождите, я доскажу, – говорит Фа-Мажор. – У них был классический треугольник, они оба были так влюблены в Марину, и оба хорошие мальчики, я не могла не дать обоим равных шансов. Я подумала, что любовь сможет совершить с ним чудо. Но в музыке чудес не бывает, нужны талант и упорство…

Подошел сторож или кто он там у них, Швачкин опустил стекло и показывает талон.

– К Цесарскому, что ли? – спрашивает сторож или кто он там. – Шестнадцатый участок, второй поворот налево, там увидите раскопанную могилу. Только машину отгоните тогда дальше к стене, а то народу, наверное, много будет, да и уже там собралось – он же вон какая знаменитость был.

С главной дорожки они вскоре повернули налево и видят довольно приличную уже толпу собравшихся там поклонников. Это не те, которые были поприличней в зале, – кое-кто из них даже в спортивных шароварах с лампасами. На соседней голубенькой могильной ограде они пристроили кассетный магнитофон, из которого разносится старая, еще одна из первых, песня Цесарского – про разлуку, тюрьму и любовь. Возле осклизлых глиняных терриконов у разверстой могилы, не в силах дождаться покойника, потихоньку выпивают уже. Вдруг выглянуло солнце, осветило кладбище сквозь голые мокрые ветки, сделав эту сцену все же более приемлемой, чем в прежнюю серую погоду.

В «восьмерке», проехавшей чуть дальше к забору, у них есть какое-то убежище от этого. Марина закрыла уши ладонями – не напоказ, а так, что ей и правда невыносимо слушать, но едва ли это может помочь, и она опустила руки на колени.

– В конце концов, – говорит Фа-Мажор, – этим людям он своими песнями нес радость. А их миллионы. И кто мы такие, чтобы их судить?

– Я никого не сужу, просто хочу жить от них подальше.

– А за Мишу почему ты все-таки не вышла, ты же собиралась за него? – спрашивает Фа: старость бывает даже более любопытна, чем детство. – Ну с Сережей понятно…

– Любовь Аронночка, я сегодня не хочу об этом говорить, я вам, может, когда-нибудь потом расскажу…

– Когда «потом»? – говорит училка. – Я скоро «потом» сама тут по соседству лягу. А я хочу знать, в чем я перед ним виновата, а в чем не виновата нисколько.

– Правда всегда правда, – говорит Сыщик, которому тоже очень хочется знать. – Она не может быть за или против кого-то. Можно я закурю, если дверь открою?

Он закурил, и дым сигареты плывет в косых солнечных лучах.

– А вы же работаете в органах, вы же показали там, на воротах, какую-то бумажку, без нее нас бы и не пропустили? – догадывается Марина.

– Меня оттуда давно уже выгнали, – говорит Швачкин. – Меня нанял один банк, чтобы я им сказал, было ли это все-таки убийство или несчастный случай. Но я теперь это уже сам для себя хотел бы понять.

– Скорее, самоубийство, но в каком-то смысле и убийство, – говорит Марина. – Да, это я его убила. Ну слушайте, Любовь Ароновна… Цесарский послал к Мише одного человека, с которым свел знакомство в колонии. До этого он мне от Цесарского тетрадку привез и передал, он вышел из колонии на три месяца раньше Сергея. И этот человек, он, кстати, здесь, обещал переломать Мише пальцы, чтобы он никогда уже не был скрипачом, если тот не позвонит сейчас же, при нем, мне и не скажет, что свадьба – всё, отменяется. А она была назначена уже, приглашения разосланы.

– Какой ужасный след, – говорит Фа-Мажор убито. – Бедный Миша. Бедный Цесарский. Бедные вы все.

– И он вам позвонил? – спрашивает Сыщик.

– Нет, я в это время была не в Москве, а мобильных телефонов в России и до сих пор не так много. Но Михаил после этого просто пропал. Я не знала, что и думать, пока мне все это не рассказал и не объяснил Цесарский – это когда уж он и сам тоже вышел из колонии.

– Но как это связано с тем, что это вы его убили?

– Я… – начинает она, но ей вовсе не хочется об этом рассказывать, и выручила процессия с гробом, появившаяся уже совсем близко в перекрестье кладбищенских дорожек.

Джина

Здорово, конечно, я облажалась, прыгнув ей на плащ, и дело даже не в том, что испачкала, а в том, что мы обе прокололись. Конечно, Марина меня тоже узнала, мы же сколько гуляли с ней и с Абсантовым вместе, хотя она и не могла в это поверить. Но я же собака и не умею, как люди, сдерживать инстинкты, а это был с моей стороны инстинкт любви.

Поэтому на кладбище я отбежала подальше, схоронилась за соседним памятником, хотя там везде между могилами еще лежал снег да с ледяной коркой после оттепели – она резала лапы. Зато день был такой насыщенный, что я, кажется, научилась понимать человеческие слова и даже предложения, а если чего не поняла, то просто перескажу, память у меня дай бог.

Короче, сначала там были те, кто вообще не знал Цесарского, а просто им нравились его песни. Потом пришли и принесли закрытый гроб те, кто его знал, но относились по-разному. Мой Абсантов тащил под руку сына Цесарского, который, кажется, еще хлебнул из своей фляжки и даже не понимал, где он очутился, но я за них обоих была спокойна. Кладбищенские рабочие, пахшие перегаром, землей и смертью, заколотили гроб гвоздями и на ремнях стали опускать его в могилу, но один поскользнулся, и гроб плюхнулся вниз с чавканьем, словно ушел в