Подвиг Искариота - Геннадий Моисеевич Файбусович

Эмиграция не означала отказа от жизненного призвания, напротив, для многих она была единственной возможностью следовать своему призванию. Литература и публицистика беглецов имеет в нашем отечестве почтенную традицию, ее родоначальником можно считать Андрея Курбского. Но и в XX веке, когда выдворение из отечества, выселение из родных мест, насильственные миграции и депортации приняли неслыханные доселе формы и масштабы, Россия была не единственной страной, которая выталкивала своих писателей за границу. Рядом с тремя послереволюционными русскими эмиграциями существовали эмиграции из нацистской Германии, из франкистской Испании, из восточноевропейских стран, если говорить только о нашем континенте. Нашими товарищами по общей судьбе были не только Бунин, Газданов или Ходасевич, но и немцы братья Генрих и Томас Манн, Бертольт Брехт, Оскар Мария Граф, Фриц фон Унру, Эрих Мария Ремарк, австриец Роберт Музиль, евреи Пауль Целан, Элиас Канетти, Альфред Дёблин, Герман Брох, Стефан Цвейг, Нелли Закс, Анна Зегерс, Артур Кёстлер, Лион Фейхтвангер, Курт Тухольский, Франц Верфель, Клаус Манн, испанец Хуан Гойтисоло, ирландец Джеймс Джойс, поляк Чеслав Милош, чех Милан Кундера и великое множество других.

Третью волну привычно сопоставляют с первой, но, пожалуй, у нее не меньше общего с немецкой эмиграцией тридцатых годов. Как и немецкая эмиграция, она была исходом из большой страны, затхлой, но одержимой геополитическими амбициями и националистическим безумием. Как и немецкая, она больше чем наполовину состояла из евреев. Обе эмиграции, независимо от личных устремлений ее участников, приобрели однозначно политический характер, обе бросили вызов тоталитарному монстру. Обе ощущали свое неисцелимое одиночество в мире.

Стихи Брехта об изгнании написаны как будто одним из нас. Сходство судеб, поразительная аналогия жизненных обстоятельств – при всем различии исторического, национального, культурного контекста – бросаются в глаза, когда читаешь многочисленные документы эмиграции из нацистской Германии: дневники, письма, статьи, воспоминания. И даже упреки, которыми после войны осыпали беглецов их оставшиеся дома коллеги, – упреки, не миновавшие и такого писателя, как Томас Манн, – похожи как две капли воды на то, что писали об эмигрантах послесоветские газеты.

Наконец, то, что постигло и немецкую, и любую другую эмиграцию, что заложено в самом определении эмиграции, стало участью и Третьей волны: поражение. Эту участь разделил выходивший в Мюнхене журнал «Страна и мир», о котором здесь пойдет речь.

2

Журнал был основан в начале 1984 года К.А. Любарским и автором этих строк. Третью редакторскую должность в первые годы поочередно занимали С.Максудов и В.Меникер, последнего в 1989 г. сменил Э. Финкельштейн. Эскиз обложки и некоторые элементы оформления принадлежали жившему в Вене художнику Борису Рабиновичу. Много лет постоянным сотрудником, экономическим и политическим обозревателем журнала был Рафаил Бахтамов (Р.Шапиро), которого ныне – как и Любарского и Рабиновича – уже нет в живых.

Кучка людей выполняла работу, с какой в бывшем Советском Союзе едва справлялся обоз в 15–20 человек. Журнал выходил вначале ежемесячно, на 96 страницах in-quarto, а с 1987 г. один раз в два месяца, но в увеличенном объеме: от 160 до 190 стр. Набор и макет готовились в редакции, тираж (колебавшийся в пределах нескольких тысяч экземпляров, что соответствовало среднему тиражу русских зарубежных изданий того времени) печатался в немецкой типографии в городке Шробенхаузен под Мюнхеном.

Сейчас, когда публика в России получила некоторое представление о жизни на Западе, незачем объяснять, почему русская пресса за рубежом не является прибыльным делом. Чаще всего она попросту не может себя прокормить. Большинство периодических изданий Третьей волны получало помощь из Америки. Не был исключением и журнал «Страна и мир». Выручка от подписки не покрывала и двадцатой доли себестоимости – одни лишь типографские расходы на каждый номер составляли не менее 8 тыс. марок, – не говоря уже о том, что преобладающая часть тиража распространялась бесплатно. В качестве некоммерческого общественно-полезного предприятия журнал был освобожден от уплаты налога и существовал на средства, выделенные Конгрессом США через посредство (скорее, формальное) Лондонского комитета поддержки русской свободной печати за рубежом. Финансовая зависимость, однако, никак не сказывалась на самостоятельности журнала.

Название, предложенное пишущим эти заметки, случайно совпавшее с заголовком известной работы А.Д. Сахарова, должно было более или менее отвечать содержанию и концепции журнала; его эмблема – синий круг с красным сегментом – выражала мысль, сформулированную на обложке первого номера: «Мы – часть мира; мир не существует без нас».

Едва ли кто-нибудь мог ожидать, что пройдет не так много времени, и темы эмигрантской публицистики будут вторично обыгрываться на родине, что книги, выпущенные «за бугром», будут заново напечатаны и восприняты как новинки, что идеи, проекты и заблуждения тех, кого внутри страны так охотно называли отщепенцами, не просто докатятся до России, но и выйдут там, так сказать, вторым изданием. Как ни трудно говорить об эмигрантской «общественности», она выработала и артикулировала практически все политические концепции, позднее получившие хождение в стране, от неомарксистской и социал-демократической до черносотенной и фашистской. Это касается, конечно, и политического жаргона, модных слов и жупелов: примером может служить морфологически малоудачное словцо «русофобия» (под которым подразумевали, очевидно, русофобство), в свое время пущенное в оборот самым знаменитым представителем отечественного Забугорья А.И. Солженицыным и подхваченное на родине.

К началу восьмидесятых годов политический спектр эмигрантской прессы, по крайней мере в Европе, заметно сдвинулся вправо; журнал «Страна и мир», заявивший о своей либерально-демократической и прозападной ориентации, оказался в известном противостоянии тогдашнему националистическому истеблишменту и был встречен в штыки. Он конституировался как «общественно-политический, экономический и культурно-философский», то есть не был, в отличие от большинства завоевавших популярность русских зарубежных журналов, литературно-художественным. Зато в нем занимала значительное место эссеистика. Журнал уделил внимание и экономическим темам, что было новостью для русской прессы, презревшей, заодно с марксизмом, и всю экономику. Он отстранился, по крайней мере на первых порах, от мелочно-амбициозной полемики, так часто омрачавшей содружество изгнанников (и развлекавшей публику).

3

Программа журнала – та, которую удалось реализовать в первую и, очевидно, лучшую пору его существования, – была двоякой. Во-первых, журнал был органом правозащитного движения; в этом качестве он обращался прежде всего к советскому читателю, выступал в защиту преследуемых, информировал о нарушениях прав человека в СССР, о судебных процессах над инакомыслящими, о злоупотреблении психиатрией, о тюрьмах и лагерях. Во-вторых, журнал стремился стать чем-то вроде культурно-интеллектуального моста между Россией и Западной Европой, между русским миром за рубежом и «страной святых чудес», внутри которой этот мир разместился, но от которой в большой мере был отчужден.