Дар языков - Татьяна Георгиевна Алфёрова

легче. Обычно мама замолкала и объявляла бойкот после того, как Ира убирала бутылки из ванной. А что делать? Мама стареет, забывает убирать сама. А от бутылок вонь на следующий день, к влажным полотенцам запах быстро прилипает. Но и причина поскандалить порой находилась, теперь одна, определенная.

– Где ты была? Где ты шлялась допоздна? Не надо мне лгать, в семь вечера ни один идиот преподаватель не принимает курсовые работы! С кем ты блудила?

– Кто тебе звонил среди ночи? После девяти вечера в приличный дом не звонят! В подоле хочешь принести? Этого хочешь?

– Для кого наряжаешься? Что за проституточьи джинсы? Еще наколку себе набей! На задницу! Любовникам понравится, больше заплатят!

Но прежней злобной силы ругань не имела, порой мама останавливалась посередине скандала, забывала аргументы. Мама старела, делалась беспомощной. Не любить ее становилось труднее.

4

В эту ночь они даже во сне были разобщены и обижались друг на друга. Оттого проспали. Утро складывалось неладно. Зной уже синел и звенел над морем и лагерем. Хотя лагерем свои две палатки они называли в хорошие времена, когда не замечали соседних чужих палаток, разбитых за мысом Биек. Вышли из лагеря, иными словами, выползли из палаток… В общем, вышли и устремились к горе много позже обычного. Лиза забыла шляпу от солнца. Юный Игорь забыл бутылку с водой. У Сергея болела голова и даже брови. Рыжий не выспался. Максим, который Петрович, шел впереди по утоптанной широкой пока еще тропе. Выше она сужалась, выше следов желающих вытаптывать жесткую траву было меньше. Максим угрюмо размышлял о том, что их затея нелепа, так же как их компания, составившаяся случайно: с Сергеем хотя бы работали вместе, с Рыжим занимались в тренажерке, и тот потащил за собой Иру и беленькую Лизу, ну, Лизу ладно. Откуда взялся Игорь, Максим не мог с ходу вспомнить.

Что они, что он сам, Максим Петрович, солидный преподаватель университета, делает в чужих горах? Зачем крадется, как тать ночной, по песчаному пляжу в палатку к перламутровой Лизе каждую вторую ночь? Что за цель, какое такое слово гонит его, бедного, от родного очага и семьи? Ему и вспомнить-то особенно нечего, и вставить в рукопись книги жизни – что? Родился, учился, женился на втором курсе по любви и взаимной склонности к учебе, после учился и работал параллельно, потому что уже дети, двое, сыновья. Младший родился незадолго перед экспедицией. Что Максиму добавить в рукопись жизни своего собственного? Разве слово? Простак, «баклан» – так обычно называют таких, как он. Почему-то эти слова имеют отчетливый привкус пошлости.

Максим вспомнил, как Ирина недавно пылко и неловко объясняла, что единственный способ избежать пошлости – это говорить стихами. И Рыжий, посмеиваясь, немедленно загнал ее в угол, требуя сформулировать отличие стихов от прозы в устной речи, когда не видно членения на строчки. Но смешно для всех, а не только для Рыжего не получилось, море и горы пробивали их на какой-то детский слюнявый пафос. Ирина, впрочем, не обиделась, до вчерашнего вечера она не обижалась на Рыжего.

В море кувыркались синие сутулые бакланы: шторм пригнал рыбу к берегу, сверху, с горной тропы, было отчетливо видно, как резко меняется цвет моря от грязновато-зеленого у берега до грозно-сизого на глубине, словно полосу параллельно берегу провели.

Они долго шли к границе заповедника. Долго не могли сговориться с незнакомым егерем, поджидающим туристов в засаде за большим валуном, заплатили егерю выше обычной таксы. Долго поднимались. Устали и решили сократить дорогу, чтобы не тащиться пыльной белесой тропой серпантином, а перебраться с одного его витка на следующий по крутому склону, но запутались в зарослях боярышника и кизила. Листва, как и сам воздух, тоже пахла пылью. Лиза порвала футболку в колючих кустах и принялась ныть, что у нее сгорело лицо. Насилу вышли на тропу, окаймленную с одной стороны соснами с матовыми серыми стволами и длинными иглами, а с другой стороны – пустотой; оказалось, что тропа не та, по которой шли раньше. Хотя сосны и пустота были совершенно те. На маленьком, внезапно открывшемся за крутым поворотом щебнистой тропки плато их напугал крупный орел-змееяд, рванувший в небо с возмущенным клекотом в нескольких метрах от них. Небо, как серпантин и листва, выглядело пыльным, во всяком случае, изрядно выгоревшим. Орлу в таком небе будет душно и скучно.

Все у них сегодня складывалось, как у распоследних курортников, которые не поднимаются над морем выше уровня набережной и видят, как цветет лаванда или богородицына трава тимьян только в пучках и венках на рынке. Все складывалось, как если бы эти курортники очнулись от ленивой отпускной одури и полезли в гору, но не доползли даже до веселенького полосатого щита с надписью «Заповедник. Вход воспрещен».

Рыжий растерял всю свою дикую грацию, неестественно сутулился и не желал командовать парадом. Максим, который Петрович, взял управление на себя, разрешил привал и первый растянулся на плато, покинутом орлом-змееядом, пряча голову в тени сосны. Его курчавая борода потемнела от пота.

Если бы Константин Левин, тот самый Левин из «Анны Карениной», жил сегодня, он воплотился бы в Максиме Петровиче – это раз. Но два – заделался бы западником. Никто, кроме школьников, вынужденных писать сочинение по роману, не скажет, как выглядел Левин, в памяти осели лишь борода и крепость тела. Мельком взглянув на Максима, никто не опишет его по памяти. Однако же внешность обоих, Максима и Левина, довольно примечательна: хороший рост, крепкие плечи, прямо-таки излучающие надежность, надежны их руки (лопатою), надежны и их ноги, исправно стоящие на земле, шеи их надежны и сильны, как шея быка, а бороды густы и, как правило, слегка пахнут хорошим одеколоном. А более примечательна их основательность, неважно, в почвенничестве или западничестве, трудолюбие, их склонность и талант к семейной жизни (даже в случае курортного романа, что всего лишь дань отпускному времени, увы), отрицание Бога и нелюбовь к приключениям.

Максим Петрович лукавил с собой: не то что ему было нечего вспомнить, было нечто, что хотелось забыть.

Будущая жена Ася оказалась девственницей. Это выяснилось на лестничной клетке, когда она ему отдалась, довольно пылко, хотя неумело. Они праздновали окончание первого курса большой компанией у однокурсника, родители весьма кстати уехали на дачу и оставили тому большую квартиру на Владимирском проспекте в полное распоряжение, то есть практически на разгром. Лестницы в подъезде были шикарные: пологие, широкие, с витражными окнами. Асю он до того почти не