Княгиня - Олег Валентинович Ананьев

— Бочкин… Песин… Комиссаров?! Это что, у тебя и в метрике такая фамилия? Твои мать, отец, случаем, не из психушки?

Семён отвёл взгляд в зарешечённое окно, облегчённо вздохнул: невыносимое ожидание закончилось.

— Ауэрбах… Говорят, музыкант? На чём сбацаешь напоследок?

— Главное, не на чём, а что…

— Тебе неясно что? — хихикнул безусый офицерик.

— Володько… Ну мы с тобой ещё разочек пошутим.

— Ланге…

Иван не пошевелился в ответ.

Молодой офицер подскочил к лежащему Ланге:

— А с тобой, хмырь чекистский, особый разговор!

Обрушив поток грязных матов и угроз, он понял: Иван не реагирует.

— Притворяешься, подлюга?! — И остервенело несколько раз саданул Ланге рукояткой револьвера по спине — тот глухо застонал.

— Так ведь ещё живой! Недолго уже! Пять минут на сборы!

Конвоиры и офицеры резко покинули камеру.

Повисла гнетущая тишина. Ланге, превозмогая боль, повернулся, прохрипел:

— Уходим, товарищи. Не всё сделал как надо. Простите…

— А кто из нас чист и безгрешен?

— Не ошибается тот, кто ничего не делает.

— А мы многое сделали всё-таки.

Подавляя слёзы в глазах, Антон обнял бледного комиссара. Тот охнул и скривился от боли:

— Так мне и надо. За всех вас.

— Иван, не вини себя, — попытался успокоить друга Комиссаров. — Думаешь, везде с радостью встречают революцию? Идёт борьба…

Заскрежетала дверь, внесли носилки, уложили Ланге, тот просипел:

— Всё! Не поминайте лихом!

Увели Бочкина, Песина, Комиссарова. Уходя, Билецкий шепнул:

— Антон, если выпустят — отомсти…

«Не большевики» особняком, в сторонке за всем этим наблюдавшие, исподлобья посмотрели на Антона, друг на друга, высказались:

— Однако ж люди вы стойкие.

— Они ж не за себя воевали, за опчее дело.

Глава 67

После непродолжительного пребывания в тюрьме, где самых активных большевиков и чекистов подвергали избиениям и унижениям, они были казнены. Хотя это слово здесь вряд ли уместно, потому что никого из погибших не расстреляли. Все коммунары в буквальном смысле были растерзаны.

Как только сообщение о контрреволюционном мятеже получили в Москве, вечером 28 марта, к Гомелю подошли советские войска. Бронепоезд, остановившись под Новой Белицей, начал орудийный обстрел эшелонов мятежников на станции Гомель-Хозяйственный. Спешно погрузившись в вагоны, стрекопытовцы бросились бежать. Всю ночь с 28 на 29 марта в сторону Речицы двигались их эшелоны, устилая дорогу трупами: последствия делёжки награбленного. Утром 29 марта Гомель был полностью в руках красноармейцев.

Тела погибших большевиков оказались настолько обезображены, что даже родные и знакомые с трудом опознали своих близких… Среди них Семён Комиссаров — председатель Гомельского ревкома, Иван Ланге — председатель уездной чрезвычайной комиссии, Николай Билецкий — редактор газеты «Известия Гомельского Совета рабочих и солдатских депутатов», Борис Ауэрбах — комиссар отдела юстиции губернского исполкома Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов, Зиновий Песин — комиссар губернского земельного отдела, Сергей Бочкин — управляющий делами уездной ЧК… Всего двадцать пять человек.

31 марта жертв мятежа хоронили в братской могиле на Гоголевском бульваре.

Народная память запретила забвению коснуться героев. Проникновенно звучали слова о павших защитниках революции, непоколебимой стойкости их духа.

Приходили всё новые и новые делегации, рабочие приносили венки, траурные флаги с самодельными, но искренними скорбными надписями: «Священна кровь, пролитая за свободу», «Павшим за землю и волю», «Борцам за свободу», «Пусть ваша смерть пробудит спящих к новой жизни»…

Под прощальные ружейные салюты гробы с телами погибших были опущены в братскую могилу…

В последний раз низко-низко, до самой земли, склонились алые знамёна…

Тревожно перекликались траурные гудки заводов, фабрик, паровозов…

На этом многолюдном митинге два человека нашли друг друга и стояли в скорбном молчании в стороне ото всех — архитектор Станислав Шабуневский и художник Георгий Нисский, убелённый сединами мужчина и шестнадцатилетний паренёк.

Когда закончился траурный митинг, они пошли рядом, опустив головы: каждый щемяще ощущал заполнившие душу трагические события.

— Позвольте выразить моё почтение, Станислав Данилович. Очень достойно вели себя со Стрекопытовым.

Архитектор понял, что сказанное молодым человеком не дань учтивости, а желание вместе осмыслить эту трагедию. Шабуневский ответил как человек, у которого больше жизненного опыта:

— Полноте, моё поведение совсем не достойно внимания. Признаться, страху тогда натерпелся порядочно. Я вдруг понял, что на границе жизни и смерти. Ещё чуть…

— Да, коммунары смогли презреть смерть. Это подвиг. Не каждый на него способен. Вот я не уверен, что смог бы…

— А понимаете ли Вы, юный друг, что они погибли вовсе не потому, что не боялись смерти. Эти истинные герои умирали, отдавая свою жизнь другим: и нам в том числе.

Шабуневский радовался общению с Георгием. Он не пустил Ксению на траурный митинг: ему и самому трудно было выносить эти переживания. Разговор с юношей пробудил его отцовские чувства: он всегда мечтал о сыне, кому можно было бы передать крупицы своего осмысления бытия.

— Смерть неизбежна. Вопрос в том, умрём ли мы вследствие неумолимого закона природы, от возраста. Либо вследствие роковой случайности… Или отдавая свою жизнь…

— За близкого тебе человека, — подхватил юный собеседник.

— Это проявление большой любви. Видно, она пришла уже в твою судьбу? И ты ради своей любимой готов и в огонь, и в воду?

В ответ Георгий смущённо посмотрел в сторону.

— А вот отдать жизнь за чужих тебе людей, за идею — вот истинный героизм.

Станислав Данилович благодарил судьбу за эту встречу, за возможность почувствовать, что этот юноша — будто умный и толковый сын — ждёт его слова. Только вот он учит, а обладает ли сам такими качествами?

Они оказались в дворцовом парке, ходили по его аллеям, избегая подойти ближе к дворцу: полусожжённый, он выглядел печально.

— Станислав Данилович, а Вы сможете ответить на такой вопрос… — молодой человек замялся, не зная, как выразить то, о чём, впрочем, говорили многие. — Не понимаю, откуда в человеке звериная жестокость?

— Ты думаешь, почему эти нелюди не просто убили коммунаров, но сначала мучили их?

Шабуневский долго молчал. У него имелось много предположений, но тут надо было сказать то, что он ответил бы сыну:

— Скажу кратко, чтобы ты над этим ещё сам подумал. Внешний враг родит героев, а внутренний — палачей…

Они поспешили от обгоревшего дворца к реке — стали на краю обрывистого берега. Ледоход ещё не начался: Сож дремал. Но чувствовался едва уловимый запах весны.

— А вот Ленин, он же не погиб, но многие уже считают его героем. Как Вы думаете, это так?

— При жизни оценка роли личности в истории не делается: трудно и неоднозначно. Ты молодой, будешь ещё свидетелем самых разных мнений о нём.

— Как на палитре — красок