Время женщин - Елена Семеновна Чижова

оценки не дотягивают. Предупреждает: «Учти, завтра спрашиваю. Неожиданно. У меня идешь на четверку. Спрошу Блока: “О доблестях, о подвигах, о славе…”» — «Сергей Иваныч, — канючит предупреждаемый, — ну почему — это? Я не люблю это стихотворение». — «Почему не любишь?! Прекрасное стихотворение. Жемчужина русской лирики», — С.И. хмурится, расстраивается по-настоящему. «Я хочу “Рожденные в года глухие…”», — упрямится предупреждаемый. «Хорошо, — С.И. соглашается сразу, — это тоже жемчужина русской лирики. Учти, — разговор начинается заново, как ни в чем не бывало. — Завтра спрашиваю неожиданно. “Рожденные в года глухие…”».

К нам едет американец. Не с делегацией, один, собственной персоной. В Америке он учитель русского языка. Ф. предупредила нас заранее. Он будет вести английский в нашей группе. Целую четверть. «А вы?» — тихий и скорбный стон из рядов. «Я буду присутствовать. Вашу группу выбрал Б.Г. За особые заслуги», — Ф. улыбается тонко. Длинный, как жердина. Седой. Волосы до плеч волнистые. Усаживается за учительский стол. Выкладывает магнитофон, представляется. По-русски. «Меня зовут Хенри Крохман. А вас?» По очереди встаем и представляемся чинно. «Вы можете называть меня дядюшка Хенри. Так меня зовут мои ученики». Ленка говорит: у нас так не принято. У нас принято с отчеством. Это просто, предлагает Ирка. Как зовут вашего отца? Значит, мы орем хором, Генри Карлович. Он в восторге. Говорит, что расскажет своим ученикам. В России у него было отчество.

Русский у него странный. Похожий на ноги-ходули. «Может быть, у вас ко мне вопросы?» Косимся на Ф. Она молчит доброжелательно. «Генри Карлович, — Федя выводит особенно тщательно, — что ваши ученики любят читать по-русски? Какие литературные произведения?» Генри вслушивается. «Они не очень хорошо. Это — мало уроков. Может быть, в университет, в университете. Они читают диалоги. Dialogues. — Он переходит на английский, должно быть, от смущения. — Например, у меня есть запись. Я могу вам включать». Шуршание. «Ванья, — ломкий девичий голос, — где твои вальенки?» Долгое молчание. «Они на печке», — это уже Ванья, нараспев. Кладбищенское, заупокойное молчание. «А что вы любите читать по-английски?» Мы отвечаем. Список растет, список литературы повергает его в транс. «Чему же я вас буду учить?!» Похоже, с его русским покончено. «Да не надо учить, — мы приходим на помощь, — просто можем разговаривать. Или вы будете проверять, как мы пересказываем». — «Вы позволите, — Ф. встает и подходит к столу. — У меня есть акварели художника Садовникова, — она выговаривает трудную фамилия по слогам. — Если вы не возражаете, я раздам ребятам, они расскажут вам о памятниках архитектуры Ленинграда». Генри в восторге. Мы — в легком унынии: без подготовки. Ф. раздает акварели. Ух! На обороте кое-что есть: дата постройки, архитектор. Генри слушает. Видимо, вспоминает Ванью в вальенках. «Вы позволите, — это он к Ф., — я всем детям поставлю пятерки?» — «О, пожалуйста», — Ф. — само гостеприимство. «Скажите, — дядюшка Генри не может удержаться, — дети, конечно, подготовили эти рассказы заранее?» — «Боюсь, — отвечает Ф., — что дети и видят-то эти акварели впервые в жизни. С ними вообще очень приятно работать. Что ни возьми, видят в первый раз». Она говорит по-русски, только для нас, Генри не замечает ехидства. Он не ожидал ничего подобного. Он думал, как в Америке… В конце урока заглядывает Б.Г. Просит прощения, интересуется, как прошел урок. «Эти дети, это — такие дети!» Б.Г. улыбается скромно. Оба удаляются. «Что это он — с валенками», — нам хочется сейчас же обсудить. «Ну не все же такие знатоки Шекспира, как вы, — отрезает Ф. — Некоторые вообще Шекспира не читают. Вы тоже не будете читать, когда вырастете». Ф. собирает акварели. В других группах наш красочный рассказ о валенках имеет шумный успех. Дядюшка Генри прямо сражает всех наповал этими валенками. «А вообще у него и английский какой-то странный, как-то, не знаю — горлом», — говорит Федька. «Чего странного? Он сам-то кто? Немец», — Мишка говорит авторитетно. «Ну почему сразу немец?» — вступается кто-то. «А кто? Китаец? Крохман. И папаша — Карл… у Клары…» — «Интересно, где это он русский выучил? — хихикает Славка. — Небось, в плену сидел, под Сталинградом». — «Ну, — кивает Федька, — там, небось, ему валенки и запали: мечта военной молодости».

День за днем Генри Карлович сидит перед нами. Мы уж привыкли. Он тоже. Впору переходить на дядюшку. Все уроки он записывает на магнитофон — подряд. «Приеду в Америку, буду включать. А то они не поверят». Мы пересказываем, задаем вопросы, составляем диалоги. Больше никаких показательных выступлений — вошло в колею. Иногда Генри просит нас почитать ему что-нибудь по-русски. Для этого у него заведена специальная кассета. Больше всего он любит Блока. Говорит, будет включать на уроках. Пусть мои ученики слушают прекрасный русский язык. Они, конечно, не поймут, очень мало часов… Он не улыбается. Нам жалко Генри. Что это за жизнь, из года в год дундеть про свои сталинградские валенки.

Сцена обольщения

Она сказала: сцена обольщения. Мы уже выучили роли: Костя — граф Глостер, я — леди Анна. Сегодня первая репетиция. Ф. рассказывает, что с нами было и что будет. Было убийство моего мужа, принца Эдварда. Будет моя свадьба. Граф Глостер, она называет его Ричардом, рвется к власти. Убийца. Путь — через меня. Я — вдова, иду за гробом. Я ненавижу его, ненавижу убийцу мужа. Она говорит, очень опасное чувство, ты должна полюбить его. Так, чтобы все поверили. Глостер — урод, горбун, сухая рука. Я понимаю по-своему: уродство, горб, сухорукость должны стать неразличимыми для моих плохих глаз. Я слышу по-своему: тебе, девочке с плохими глазами, остается голос — вдвойне сладостный голос урода, тебе достается речь — свободная и прекрасная речь горбуна, тебе достается ум — изощренный ум природного сухорукца. Она не просит забыть его зло, она рассказывает мне о его смерти: «A horse, a horse! A kingdom for a horse!»10 Полцарства — это в русских сказках. В английских хрониках — целое. Она встает и играет сама, играет сцену его смерти. Для меня, чтобы мне знать, за что полюбить. Вот я стою и смотрю. Я вижу вырастающий горб на ее маленьком, птичьем тельце, судорога, имени которой я не знаю, сводит ее руку в дугу. Рука вздергивается, высыхая. Ее голосом, гулким, как пустой горб, он орет, раздирая ее рот. Горб — цель, горб — щель для стрел, сладко целить стрелу в ненавистный горб. Нету слаще преданности злодея, когда злодей предан — тебе. Против всего мира. Значит, мир — я. Теперь я знаю, за что стоит любить. Ужас —