Синдром тьмы - Рокиа

раковину, потом уходит в коридор. Я встаю и иду в комнату Тайлера. Закрываю дверь и снимаю пижаму, запах королевы уходит с моего тела. Как странно, что каждая вещь, к которой она прикасается, начинает излучать тепло. Возможно, именно от нее Дерек перенял жесткую и незыблемую систему моральных ценностей. Но я все равно не понимаю, откуда у него такой холод в душе. Прежде чем выйти из комнаты, я оглядываюсь последний раз. Рисунки Тайлера излучают ауру, похожую на крик о помощи. Один рисунок наполовину скрыт за настенным календарем. Я протягиваю руку, отодвигаю календарь и рассматриваю рисунок. Мрачные круги накладываются там один на другой, заполняя все пространство листа, практически не оставляя просветов. Я провожу пальцем по одному из кругов; Тайлер рисовал их с таким остервенением, что я кожей чувствую исходящее от бумаги неистовство. Как сказал изгнанный мудрец, самая мрачная душа – у детей. Что за тьма заперта в душе этого ребенка?

– Такси приехало.

Я возвращаю календарь на место и поворачиваюсь. Дерек держит в руке мотоциклетный шлем. Он переоделся в кожаную куртку и джинсы. Он делает мне знак выходить. Я беру куртку и сумку и иду за ним, с неохотой оставляя тепло, которое на краткий миг подарила мне королевская обитель. На улице такой холод, что я обхватываю себя руками, чтобы согреться. Дерек, кажется, не чувствует разницы температур, видимо, его внутренний холод сильнее уличного. Я замечаю такси в конце улицы. Дерек садится на мотоцикл, стоящий перед домом. У меня нет причин задерживаться здесь.

– Чего стоишь? – Он бросает на меня быстрый взгляд, надевая шлем.

Можно считать, мне повезло. Все сложилось не так уж плохо: я вкусила тепло королевской семьи и мне удалось выспаться как никогда раньше. Без кошмаров, мучений и криков.

Но самое важное осталось нераскрытым.

«Сегодня я видел, как брат плачет. Он давно этого не делал».

В чем причина зла, поселившегося в его ледяных глазах? Что вынудило принца обратить свою силу против самого себя? Боль, гнев или страх? Что это было?

– Ты можешь просто попросить меня – и я уничтожу любого, кто когда-то причинял тебе боль, – помолчав, произношу я.

– А теперь ты о чем? – Он садится на мотоцикл.

Я провожу рукой по его волосам, которые он не расчесал перед выходом, укрощая непослушные прядки. Мои пальцы тонут в мягких локонах. Дерек стоит неподвижно, растерянно смотрит на меня, и я успеваю заметить проблеск удивления на его всегда строгом и невозмутимом лице. Он отбрасывает мою руку и качает головой. Заводит мотоцикл и отъезжает. Чем дальше он отъезжает, тем слабее становится его запах. Чем дальше он отъезжает, тем сильнее тускнеет воспоминание о прикосновении к нему. И цепи вновь сжимаются от ревности к принцу, которого не могут получить.

Глава 18

С некоторыми приговорами мы рождаемся, с другими живем, а с третьими обречены умереть. Приговор ведьмы – иметь все три. Рождается от проклятия, живет, преследуемая людьми, и умирает, проклиная свою боль.

Приговор ведьмы

Синтия выбрала карьеру учителя, потому что ей нравилось видеть радость и счастье детей, приходивших в школу. Только эти маленькие души могли подарить ей свет, который согревал ее сердце и позволял чувствовать себя нужной.

Дети ее обожали – дарили рисунки, конфеты, обнимали и целовали. Все были влюблены в нее. Учитель с открытым и чистым сердцем. Большая редкость.

Однажды в класс пришла необычная девочка. У нее были потухшие глаза миндалевидной формы и такого темного цвета, что невозможно было увидеть границу между зрачком и радужкой. Волосы цвета воронова крыла падали ей на плечи. В отличие от других девочек она носила только элегантные платья, длинные черные юбки и белые рубашки. Она никогда не улыбалась и просто молча выполняла все задания. Синтия решила, что девочка застенчивая и ей непросто на первых порах в группе, где все друг друга знают. Поэтому время от времени она старалась ставить ее в пару или небольшую группу с другими ребятами для выполнения задания. Но ее план провалился. Когда дети общались с ней, с ними что-нибудь случалось: то случайное падение, то царапина, то растяжение, то даже серьезный перелом. Никто из них не осмеливался подходить к черноглазой девочке. Они ее боялись, поэтому не звали играть и избегали ее.

Учительница попыталась разобраться, в чем причина такого поведения девочки. Может быть, она специально пугала своих сверстников? Слова, которые она использовала, странные жесты, безжизненные глаза… все было не таким, как у других детей ее возраста. Однажды она подошла к компании девочек, которые играли в куклы, и уставилась на них чуть ли не с омерзением. Несколько секунд спустя все они разразились истерическим плачем. Она улыбнулась и сказала: «Я не виновата, что все ваши сказки насквозь фальшивые. Глупые феи».

Тогда впервые Синтия увидела что-то темное в душе этого ребенка. Что-то мучительное и нестерпимое, как боль запертого животного. Что-то такое, что девочка ее возраста не должна знать. Ее родители никогда не приходили, каждый день ее забирал шофер, с которым девочка общалась свысока.

Синтии запомнилось еще одно событие. Раз в месяц дети показывали всем свои таланты: кто-то приносил рисунки, кто-то придумывал веселые сценки, от которых все смеялись.

Она принесла скрипку.

Когда девочка начала играть, медленная и пронзительная мелодия высосала из окружающих каждую каплю счастья. Ноты разбили каждую улыбку и вселили ужас в сердца детей. Некоторые бессознательно даже заткнули уши руками, пытаясь не пустить в свои души такое чуждое и страшное зло. Другие расплакались. И чем больше дети плакали, тем громче она играла. То, что всем казалось чуть ли не пыткой, для Синтии было криком о помощи. Зов, полный ошибок, царапин, крови. Словно сама девочка плакала голосом скрипки.

Учительница не понимала, как эта малышка смогла научиться играть такую сложную и причудливую мелодию. Чем дольше Синтия смотрела на девочку, тем сильнее чувствовала, как ту окутывает тьма.

Когда девочка закончила играть, никто не захлопал. Все были потрясены, напуганы и встревожены пронзительными нотами. Они смотрели на нее с ненавистью, страхом и отвращением. Но она не казалась расстроенной. Она знала, знала с самого начала, что ее талант никто не оценит.

– Я не знала, что ты играешь на скрипке. Тебе не кажется, что это была слишком грустная мелодия? Может быть, сыграешь что-нибудь жизнерадостное, Сиа?

– На скрипке не играют жизнерадостные мелодии.

Сиа

Подарки сложены в углу гостиной шаткой горой. Том аккуратно разбирает их, а я со скучающим