Кладбище нерассказанных историй - Хулия Альварес

права: Шахерезада так иссохла, что на ум приходит метафора «рваное пальто на палке»[465]. Правда, он видел ее всего раз, на чтениях много лет назад. На фотографиях на обложках ее книг, как и на большинстве фотографий авторов, изображена привлекательная, отретушированная женщина, как будто, чтобы продавать книги, женщины-писательницы должны не только обладать талантом, но и хорошо выглядеть.

– Кто вы? Что вам нужно? Как вы сюда попали? – Вопросы сыпятся один за другим, давая ему понять, что он ей мешает. Шахерезада стоит в ожидании объяснений.

Пепито благоразумно не начинает с фразы: «Я ваш большой поклонник, тот самый преподаватель, который донимал вашего агента просьбами об интервью». Вместо этого он разрабатывает жилу, в которой, как он подозревает, полным-полно руды:

– Я племянник Филомены из Нуэва-Йорка. – Он указывает вытянутыми в трубочку губами в сторону Эль Норте. В каком-то чате диаспоры он вычитал, что таков доминиканский аналог показывания пальцем. – Тетя много рассказывала мне о вас и о том, что вы учите ее читать. Я так вам благодарен.

Лицо Шахерезады смягчается. Она вглядывается в темноту через его плечо.

– Это она вас впустила? Фило! – кричит писательница в темноту.

– Тетя ушла домой. Она хотела лечь пораньше. Завтра у нас долгий день.

Стоит ли ему упомянуть о своей маме в тюрьме в Игуэе? Лучше не надо.

Шахерезада неуверенно склоняет голову набок:

– Тогда как вы сюда попали?

Пепито вспоминает, что тетя рассказывала ему об интеркоме у ворот, где посетителям нужно рассказать историю, чтобы войти.

– Я рассказал историю, и ворота открылись, – лжет он.

Странно, Альме казалось, что она выключила интерком. Ей придется напомнить Филомене, чтобы та отключала эту чертову штуковину, прежде чем уходить вечером. В последнее время устройство зажило собственной жизнью и впускает кого угодно. Похоже, кладбище захватывают призраки ее персонажей! Поэтическая справедливость или что-то в этом роде. Либо, что более вероятно, этот племянник лжет и его тетя дала ему ключ от задней калитки. Что-то тут нечисто, а это само по себе зачин для интересной истории.

– Заходите. – Альма отступает в сторону, открывая еще одну дверь. – Она жестом приглашает Пепито сесть, а сама садится за свой стол, развернув стул к нему.

– Итак, расскажите мне эту историю.

– Какую?

Она хмурится, подозревая, что он рассказывает ей сказки:

– Ту, которую вы рассказали, чтобы сюда попасть.

На ее столе он замечает раскрытый блокнот, страница испещрена беспорядочными пометками и зачеркнутыми словами. «Над чем вы работаете?» – хочется спросить ему. Но если он хочет чего-то добиться, сначала придется выложить ей историю, которую он якобы рассказал у ворот.

Все, что ему приходит в голову, – это рассказать о том, что происходит в его собственной жизни прямо сейчас, о своей матери, об отце, о том, как вскрылась измена. Почему бы не начать с этого?

Шахерезада сидит неподвижно, как одна из скульптур Бравы. Выражение ее лица трудно описать. Зачарованная, увлеченная, она впитывает его слова, будто губка, в ее глазах появляется блеск, она оживает.

– Вы должны это записать, – говорит она после того, как он заканчивает.

Филомена

Она просыпается от звона бьющейся посуды. К ней в дом влез грабитель.

– ¡Coño![466] – ругается мужской голос. Это не вор. Грабитель не стал бы ругаться вслух.

– Пепито? – зовет она.

В доме темно. Электричество снова пропало. Филомена зажигает керосиновую лампу и спешит в гостиную. Ее племянник стоит на коленях, собирая осколки при свете своего маленького телефона. Стол, который Филомена накрыла для завтрашнего раннего завтрака перед отъездом в Игуэй, перевернут. Весь пол усеивают тарелки, столовые приборы и сахар из опрокинувшейся банки.

– ¿Qué pasó?[467] – спрашивает Филомена.

– Nada, Tía, nada[468]. Извини за это. – Пепито указывает на разбитые тарелки и разбросанные столовые приборы. – Я просто выходил прогуляться. Мне нужно было проветриться.

Бедный мальчик переживает за свою мать.

– Это всего лишь тарелки, – успокаивает его Филомена и опускается на колени, чтобы помочь собрать осколки.

Она тоже переживает за Перлу. И за Пепито. Послезавтра он возвращается в Нуэва-Йорк. По его словам, работа у него не заладилась. Он говорит, что потратил впустую свой год – «свою жизнь», – добавляет он, обхватив голову руками.

– Ay, mi’jo, – утешает она его. No diga eso[469].

Ей больно это слышать.

Насколько Филомена поняла из их разговоров, отец с ним не разговаривает. Его брат Хорхе Вашингтон на стороне Тесоро. Если не считать его друга Рикардо, он один в целом свете.

– У тебя есть я, – напоминает она.

На следующее утро по дороге в Игуэй она пытается поднять ему настроение рассказами об их с Перлой детстве в кампо. Она представляет своего папу, озлобленного человека, в лучшем свете, поскольку хочет, чтобы у Пепито сложилось хорошее впечатление о дедушке, с которым он никогда не встречался. О воображаемом abuelo[470], каким хотела бы видеть своего отца. Она заговаривает о Татике.

– Это твоя abuela[471], – добавляет она, потому что он, похоже, не знает, что у него была бабушка. – У каждого есть abuela! – К ее горлу подступает смех.

– Мамита никогда ничего о ней не рассказывала, кроме того, что она умерла очень молодой, когда мамите было, кажется, лет десять. А тебе было сколько?

– Она не умерла, – напрямик говорит Филомена. – Она уехала из кампо в столицу в поисках лучшей жизни. Она обещала вернуться за мной и Перлой, как только обустроится. Папа злился на нее за то, что она нас бросила. «Если она снова покажется мне на глаза, я отправлю ее и ее маленьких потаскушек прямиком в ад!» – грозился он.

Пепито резко поворачивает голову в ее сторону. Машина виляет.

– Эй, тетя, ты это выдумываешь или как?

Филомена печально качает головой.

– Нет, mi’jo, это сущая правда.

– Но ты же говорила, что abuelo был славным малым.

– Я это выдумала, – признается Филомена. – Папа был тяжелым человеком, особенно когда выпивал, а такое случалось нередко. Когда мама уехала, мне было шесть, – продолжает Филомена.

Той ночью она проснулась, почувствовав, что в комнате кто-то есть, и испугалась, что это папа вернулся после одного из своих parrandas[472] и по ошибке вошел к ним в спальню. Иногда такое случалось, и тогда он трогал их, как маму, пока они притворялись спящими. Перла всегда его защищала: «Он наш отец. Он просто дарит нам любовь». Всю вину за свою печаль Перла сваливала на мать.

Но в ту ночь папа еще не вернулся, иначе Филомена услышала бы, как он спотыкается и ругается, натыкаясь на мебель, разбивая тарелки и стаканы. А эти шаги приближались почти бесшумно: наверное, сигуапы