Плавучие гнезда - Полина Максимова

class="p1">Жена подошла к кровати. Она дрожала и сразу забралась под одеяло подальше от меня. Она прижалась к стенке кровати и подтянула к себе ноги. Я хотел быть к ней как можно ближе, но решил, что лучше сейчас дать ей пространство.

Ее движения окончательно убедили меня в моих догадках.

– Петя, я люблю тебя. Прошу, не спрашивай меня ни о чем…

– Я тоже тебя люблю. Но мы должны поговорить.

– Нет, пожалуйста! Я не могу.

Аня закрыла руками лицо и затряслась. Я хотел коснуться ее, но боялся, не знал, как лучше поступить. Между ее тонких пальцев просочилась влага ее слез.

Она громко застонала, стала быстро глотать воздух и долго не могла перевести дыхание. Она всхлипывала, закусив одеяло, растирала пальцами слезы, из-за чего тушь перепачкала ей все лицо. Я ждал, когда жена успокоится, чтобы я мог задать свой вопрос, хотя и так уже было все ясно.

Я встал с кровати, отошел к стене и сел на пол. Аня затихла, видимо, прислушиваясь к моим движениям, но не могла оторвать ладони от лица. Мне надо было, наконец, произнести это вслух, и я не смог. Горло драло. Вопрос, который я пытался задать, был колючий, как репейник, он весь был острыми осколками и никак не складывался. Если он будет высказан вслух, будет очень больно – мне и ей. Я закашлялся, язык онемел, опух, заполнил рот. Я тоже стал глотать воздух, слова, я вдруг стал заикаться, хотя никогда этого не делал. Я подавился первым словом и всеми словами после.

Это было как во сне, когда ты находишься в опасности, но не можешь закричать, ты открываешь рот, и из него вырывается только хрип.

Наконец, я тихо спросил:

– Ребенок не от меня?

Она заговорила не сразу. Из-за истерики ее голос дрожал и прерывался, дребезжал, как падающие монеты, и каждое ее слово больно ударялось мне в грудь.

– Я… я не знаю.

Затем она снова стала рыдать:

– Мы с тобой не могли зачать так долго, а я хотела, чтобы мы уехали, поэтому я это сделала! Сначала мне казалось, что я сделала это ради нас, но на самом деле я предала нас, я худший человек на свете! Мне так плохо сейчас, я хочу умереть… Ты меня никогда не простишь, я сама себя никогда не прощу! Как же я ненавижу себя!

Она устала и тихо завыла в подушку. Я все молчал, и было слышно, как ветер выдавливает в комнате рамы, как ливень хлещет в окна. Я не знал, что сказать, мне было больно и не было слов, чтобы выразить боль.

Наверное, это будет худшая ночь в моей жизни. Худшая после той, когда умерла моя мать.

Глава 7

Толчея

Толчея – беспорядочное столкновение волн друг с другом.

София

Бури усиливались и частили, казалось, мы не переживем эту зиму. Но мы с Анной неожиданно для нас обеих подружились и утонули в домашних делах – вместе мы делали ремонт в нашей со Львом спальне. Было странно создавать что-то, когда вокруг все только разрушалось, но мы продолжали работать так, будто нам в этом доме еще жить и жить.

Мы поклеили новые обои – теперь на одной стене, той, что за изголовьем кровати, терракотовым цветом распустились пышные бутоны, остальные три стены мы сделали темно-синими, почти кобальтовыми. Мы перевесили шторы, выбрали тоже терракотовые, под цветы, купили торшер и несколько больших растений – монстеру, фикус Бенджамина и филодендрон. А еще мы постелили новый ковер – такой расписной, с яркими причудливыми птицами на черном фоне. Получилось красочно и свежо, как я и не мечтала. Анна тоже была рада, ей очень нравилось, как преобразилась моя спальня, которую, как она призналась, прежде даже побаивалась, ощущая ее аппендиксом в родной квартире. А теперь Анна любила приходить ко мне под вечер, когда Лев уходил на работу: она садилась в кресло с коричневой обивкой и пила вместе со мной чай. Единственное, что мы еще не поменяли здесь, – это диван. На него уже не хватало денег.

Раз в пару дней мы с Анной выходили на улицу, чтобы прибраться – очистить от мусора палисадник и территорию вокруг дома, подобрать сломанные ветви, посмотреть вокруг, нет ли раненых птиц. Мы делали новые съедобные кормушки в виде колец и развешивали их теперь уже не только в нашем дворе, но и за его пределами вдоль набережной.

Примерно так мы занимали все наше время – ветер срывал кормушки, раскидывал мусор, ломал деревья. Мы выходили на улицу в моменты затишья и убирали следы бушующей стихии.

А еще наш палисадник вечно засыпало песком с берега, и постоянно приходилось мыть окна, иначе было небезопасно – мы должны видеть реку и уровень воды в ней.

Все чаще звучали сирены и сигналы тревоги на телефонах. Мы перестали обращать на них внимание, просто включали погромче пластинки и все.

Петра в те дни я почти не видела. Мне казалось, Анна его избегает, наверное, ее сжирали муки совести или он все узнал и сам не хотел ее видеть. Анна делала вид, что вовлечена в наши с ней заботы, но мыслями она была далеко. А я, если честно, пыталась удержать ее рядом с собой подольше, чтобы она не возвращалась к Петру. Мне казалось, между ними освобождается место для меня.

При этом я тоже сторонилась ее мужа. Меня тянуло к его крепкому телу, которое было больше и тверже, чем у Льва. Петр был ниже, но плотнее, в его руках на секунду я снова оказалась девушкой из Ловозера, которая не совершила еще ни одной ошибки. Но для нее в этом мире больше не нашлось бы места, в этом мире могла выжить только такая женщина, как я.

Однажды Петр мне приснился. Было темно. Я встала с кровати и медленно побрела на кухню. За столом в одиночестве задумчиво сидел он, играла пластинка Селин Дион. Я спросила у него, что случилось, и Петр сказал, что Анна сбежала со Львом. Сначала его лицо было печальным, но затем он рассмеялся.

– А я как раз не знал все это время, что мне делать. Я давно понял, что она меня не любит, что она беременна от Льва, и теперь наконец все раскрылось. – Петр вскочил, подошел ко мне и сжал мои плечи. – Я ведь тоже ее не люблю. Я тебя люблю, Соня! И теперь мы можем быть вместе. Никто нам не