На тонкой ниточке луна… - Валерий Леонидович Михайловский

приходилось ему выполнять обычную работу: запрягать оленей, проверять перед дорогой нарту, осматривая ее внимательным, придирчивым взглядом, увязывать поклажу, мысленно прикидывая, все ли припасено в дорогу. Рядом так же неспешно готовился в путь Тэранго. Демьян в это время укладывал оленьи шкуры на нарту Акулины. Захар тоже был занят своей упряжкой. Галактион остановил свой взор на Аннушке, Акулине и Евдокии, сгрудившихся возле женской нарты. Обнял Тэранго своего друга Захара. За долгое лето и осень, пока жил он на стойбище там, за водоразделом, дом Захара стал его домом. И небо, и звезды, и луна, и солнце, и река, и таежные урманы — все стало привычным и даже родным.

— Я благодарен тебе, Захар, за то, что приютил, подарил тепло своего дома. Я бы попал прямо в зубы этим волкам-браконьерам, если бы не помощь твоя, Арсения, Сансана, Могульчиных. Я уже думал, что не увидеть мне родное небо… Передай всем, что я помню их доброту. Не знаю, увижусь ли с ними под солнцем в мире между землей и небом. Ну, если здесь не встретимся, то там, в нижнем мире, когда-то тропинки наши сойдутся под светом луны. Торопить только это время не будем.

— Всему свой срок. Боги о том думают, а не мы, — ответил Захар, — ты — человек с душой, озаренной небесным светом. Так сказал Арсений. Пусть земные боги приведут тебя к порогу твоего дома прямой дорогой.

Пока мужчины, собравшись в кружок, курили каждый свое курево, женщины говорили о своем. Тэранго, выталкивая из себя клубы дыма, смотрел, как прижалась к Евдокии Анна, о чем-то толковала Акулина. Голоса доносились, но слов он не слышал. Дети кучкой сбились возле Евдокии, опустив головы. Только старший — Илья — примостился рядом с отцом.

— Не страшно тебе, Аннушка? — спросила Евдокия, подступившись вплотную.

— Нет, не страшно. А чего мне бояться? Я же с мамой еду, — она потянула маму за рукав, и Акулина легко подалась, заключив в объятия Евдокию и Анну.

— Мы под защитой сильного мужчины, а с таким мужчиной ничего не страшно. Он хороший человек, к нему благосклонны духи неба, земли и воды, — Акулина посмотрела в сторону Тэранго, поправлявшего поклажу в нарте.

— С сильным мужчиной легко жить, — легко вздохнула Евдокия, благодарно посмотрев на Демьяна.

Олени зашевелились, напряглись, настороженно заворочали глазами-озерами, как только почувствовали нарты, пригруженные седоками; замотали рогатыми головами, напружинились, натянув сбрую, и тут же, ощутив касание хорея, тронулись с места, убыстряя ход.

— Пусть ваш путь будет легким! — крикнула вдогонку Евдокия.

— Пусть след от нарты будет прямой, пусть дорога ведет к порогу дома, — желал путникам Демьян.

По наторенной дороге олени бежали резво. Вперед вышла нарта Галактиона, за ней — Акулины. Анна, прижавшись к маме спиной, смотрела назад. Замыкающей неслась вслед тройка оленей Тэранго, а за его нартой бежали два привязанных оленя — так распорядился Демьян. «Путь неблизкий, — сказал он. — Это твои олени, — сказал он Акулине. — Ты же знаешь, что третья часть стада твоя, но столько оленей гнать с собой — это сложно, они будут помехой в пути, а эти, ездовые, пригодятся».

День в пути — и прибыли на стойбище Галактиона. Зимой на оленях путь короче.

Пока печка разгоралась да раздавала всем первое тепло, Галактион сидел на низком стульчике у полуоткрытой ее дверцы и курил, погрузившись в думы тягучие, думы бесконечные.

Перебирал в голове Галактион жизнь свою, как сеть рыболовную, без края: все в нее ловилось — и нельмы жирные, и муксуны, и ерш колючий тоже нередко прилавливался, когда не просили. Не просто давалось осмысление прожитых лет, теряющихся уже в памяти, — что-то за давностью лет, а что-то выскочило за ненадобностью: не все же в памяти хранить. Путалось время по ночам, путались мысли, не в состоянии улечься в точно рассчитанные и кем-то выверенные уложения. Не то чтобы худо жилось ему все эти годы на своей реке в своем лесу со своей старухой, с сородичами. Жил вроде в согласии и даже в радости; помнится все больше хорошее, хотя бы оттого, что никого зря не обидел, оттого, что дети переняли дело его, тоже остались жить в лесу, а не так, как у того же Карсавина: уехала дочь в деревню, потом — в город, да и потерялась там. Куда девалась, что с ней стряслось? Никто не знает. Может, духи святой горы открыли ему тайну, да вот людям он ничего не сказал о том… Ходили слухи плохие, но то уже на совести тех, кто их распространяет… Миновала его такая участь, такая досада… Брат вот поправился, удалось спасти, не дать истончиться его душе. С благодарностью вспомнил Тэранго и его таблетки. Хватило ли бы силы лиственницы и силы луча солнца, проникшего в ноздрю, чтобы удержать его в этом мире, не дать ему переступить черту, за которой царит только лунный свет; удержала ли бы ниточка его душу без помощи Тэранго? Приходила в горьких воспоминаниях потерявшаяся старуха, но всегда почему-то молчаливая, с задумчивым лицом. Еще ни слова не проронила, странным это кажется Галактиону. Святая гора уже который раз пригрезилась. Какое-то щемящее чувство не то досады, не то растерянности перетекало из ночи в ночь. Будто покой потерял, будущность расплылась, потеряв контуры. Что будет завтра? Как быть сегодня? Такого раньше он за собой не наблюдал: всегда знал, что будет делать сейчас, завтра, а то наступающим летом или осенью. Все будто задавалось само собой, а теперь что-то сбилось… Даже Тэранго начал замечать за своим другом некоторые странности — бывает, уставится в одну точку, сидит с папиросой, пока она не потухнет. Прикурит потом и снова сидит, забывая потягивать папиросину, побуждая ее к жизни.

— Что с тобой? — спрашивает Тэранго. — Может, заболел?

— Здоров я, — отвечает Галактион, — передумал я много. Ночи не сплю. Не знаю, что и делать, — говорит задумчиво.

— Что же тревожит тебя?

— Хочу в тундру с тобой ехать, — выпалил он с придыхом, — вот так…

Тэранго глянул в глаза Галактиона и прочел в них решительность, но, как показалось ему, нуждающуюся в поддержке. Все зависело от него, от того, получит ли Галактион такую поддержку хоть словом, а хоть намеком.

— Если ты так решил… — Тэранго отодвинул чай, повернулся к Галактиону, сидящему на низеньком чурбачке у полуоткрытой печной дверцы.

— Да, я так решил, — перебил он друга, и это решение было уже твердым и, как показалось Тэранго, — окончательным.

Тэранго молча начал набивать табак в трубку, а Галактион тоже в безмолвии разминал новую папиросу: