Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас

– Тут все разрушено, – крикнула я.

Цветы в разбитых горшках валялись на земле. Одна стена накренилась, на полу лежал сломанный стол с выдвинутым ящиком, а в ящике – сломанные солнечные очки, гвоздик и маленький пластиковый солдатик.

– Сеньора Альма! – донесся голос с улицы. Я узнала мать Петроны, повернулась и тут же стала выбираться наружу. – Вы не видели Петрону? – спросила донья Лусия. – Она пропала! Вы видели ее вчера?

Я ползла на свет. Если донья Лусия не видела Петрону, может, та сейчас с Воробьем? Локти тонули в грязи.

– Сеньора Альма! Вы меня слышите?

Я ударилась головой о лист рифленой стали – бывшую крышу дома Петроны, – но продолжала ползти.

– Сеньора Альма?

Колени скользили по грязи, руки почти дотянулись до выхода.

В тишине зазвенел мамин голос:

– Где ее парень? – Голос был острым и холодным как сталь, а голос доньи Лусии напоминал размокшую грязь под моими ногами. – Ты знаешь, где она! Ты знаешь, где она, но говорить не хочешь, ты, vieja despiadada 50, отвечай, где она!

В просвет я увидела, как мама нависла над доньей Лусией; та выглядела жалко, стоя на коленях в грязи; седые волосы были сплетены в спутанную косу.

– Сжальтесь над матерью, потерявшей ребенка, – взмолилась донья Лусия, а потом прикрыла рот рукой и процедила: – Проклятая полукровка! – Она вскочила и дернула маму за рубашку: – Отвечай, что ты с ней сделала!

Донья Лусия рвала на себе волосы, кричала и билась в судорогах, а я, выбравшись, подбежала к Кассандре и вцепилась в нее. Петрона пропала, а ее мать обезумела от горя. Если Петрона не на матрасе, где же она лежит, порубленная на кусочки?

Донья Лусия выпрямилась, а дальше словно кто-то закричал: «Камера, мотор!». Поднявшись, она изменилась в лице, от ее агрессии не осталось и следа, на лбу над нахмуренными бровями залег треугольник из морщин, а глаза потеплели.

– Прошу вас как мать: идите в полицию. Расскажите, что случилось с Петроной. Вас они послушают, вы же городская. Они станут ее искать. Меня полицейские слушать не будут. – Донья Лусия похлопала маму по руке, посмотрела вниз и потянула ее за руку. – Участок здесь рядом, пойдемте, сеньора Альма, всего пара минут. Пойдемте.

Мама не шевелилась.

– Где ее парень?

Донья Лусия полезла по склону, хватаясь за размокшую грязь.

– Да не знаю я, где он, мы теряем время! Надо идти в полицию! – Тут она заметила нас с Кассандрой; мы стояли в пижамах, прижавшись друг к другу, все в грязи. Она ткнула маме пальцем в лицо. – Уж не знаю, что с вами случилось, но Петрона тут ни при чем! Вы меня слышите? Петрона пропала! Зачем вы тут стоите? Зачем вам этот парень?

Мама обвела взглядом холм, красную землю и поднимавшийся вверх столп черного дыма.

– Буря никого не щадит, – пробормотала она, взяла нас за руки, и мы ушли.

Раньше я много раз вступалась за Петрону, защищала ее и оберегала. Но сейчас, когда мои ноги тонули в грязи и я шла за мамой, чувствуя, как ее холодная рука тащит меня вниз по крутому склону, я поняла, что Петрона пропала, но и папа пропал тоже. Я уходила, зная, что бросаю Петрону. Мы все ее бросили. Когда мне грозила опасность, Петрона предпочла защитить меня в ущерб себе. Теперь мне больше не грозила опасность, а мы и пальцем пошевелить не собирались, чтобы ей помочь. Я предпочла себя Петроне. Это осознание тяжелым грузом легло мне на сердце.

Мы продолжали спускаться; ноги вязли в грязи, и та засасывала их, как мокрая перина, заставляя нас спотыкаться и падать; ее приветливая мягкость не давала нам подняться и приглашала остаться внизу навсегда, утонув в темном чреве земли. Мы скользили вниз, по сути падая, но по возможности осторожно; часть пути просто проезжали, как с горки, не давая себе разогнаться и хватаясь за камни, зарываясь руками в землю. Иногда грязь скапливалась под ногами, образуя что-то вроде ступенек. На уступе, где хижины стояли наиболее кучно и горел мусор, я подумала: а ведь я все еще могу попросить маму вернуться и помочь Петроне. Но вслух я ничего не сказала. Мы молча пробежали по уступу и съехали вниз по шелковистой грязи. Похитили ли ее, как папу? Поменялась бы я с ней местами, если бы могла? Грязь хлюпала в ботинках.

У подножия холма я увидела мальчика, которого Петрона называла Хулианом. Тот стоял, прислонившись к нашей машине. Трехногая собака сидела рядом, высунув язык. Хулиан не пошевелился, когда мы подошли, хотя собака завиляла хвостиком. Увидев нашу грязную одежду, он усмехнулся.

– Верно говорят: один раз побывав в инвасьоне, уже никогда не отмоешься, – сказал он и лукаво улыбнулся; ему нравилось видеть, что мама напугана, что она вцепилась в ключи от машины и костяшки ее побелели, а мы с Кассандрой обошли машину с другой стороны, стараясь держаться от него подальше. Он взглянул на меня и с притворным равнодушием принялся разглядывать свои ногти. – Сеньора, слышал, вы ищете Петрону. – Говори, что тебе известно. Мне некогда.

Хулиан зевнул и потянулся.

– Птички с Холмов напели, что вы готовы дорого заплатить. – Мама глянула на холм, высившийся за его плечом. Тот выглядел пустынным, но потом на уступе показался человек. Человек с черной бородой. Он был похож на бородача, который схватил меня, но все же я сомневалась. Он вел на поводке ослика и смотрел в нашу сторону.

– Мама, поехали, – сказала я.

– Я знаю, что с ней случилось, – произнес Хулиан, сел на корточки и погладил собаку. – Сколько заплатите?

Я взглянула на уступ. Мужчин было уже пятеро; они сбились в кучу и смотрели вниз, показывая на нас пальцами.

– Мама…

Хулиан встал.

– Ваша дочка совсем ждать не умеет? – Он посмотрел на меня. Мама посмотрела наверх, достала купюру из кармана и протянула мальчику. Тот поднес ее к свету, рассмотрел и скомкал в кулаке. – Я был там, когда ее привели. Бедняжка Петрона; они ее опоили. И парень тот был с ней. Он ее и привел.

– И где он сейчас? Как его зовут? – спросила мама.

Хулиан коснулся ее волос.

– Послушайте, сеньора, отдавайте все деньги, что лежат в вашей красивой сумочке, и я вам все расскажу.

Кассандра воскликнула:

– Мама, я знаю, как его зовут! Что ты делаешь? Нам надо ехать!

Мужчины начали спускаться по склону и направлялись к нам.