Плод пьяного дерева - Ингрид Рохас Контрерас

– Бедняжки, – сказала она, – такие маленькие, а уже вкусили горя. – Она щелкнула языком и расширила глаза, точно вспомнила о чем-то. Посмотрела вниз и погладила диван. – Неплохо, – сказала она, – вставайте, девочки. Сядьте-ка на лестнице, чтобы не пачкать мебель.

Кассандра потянула меня за рукав и усадила на лестнице, а мне пришлось прикусить язык, чтобы не ответить грубостью. Сестра позвала маму, чтобы та назначила цену на диван, который явно приглянулся Ла Солтере. Глядя на исчезающие приметы нашей жизни, я считала до ста. Ла Солтера направилась к выходу, взглянула на меня и отвесила театральный поклон, затем развернулась на каблуках. Словно паря над землей, она вышла за дверь, касаясь белых заостренных кончиков ушей. Позже пришли мужчины и вынесли мебель.

– Неужели теперь все наши вещи будут в чужих домах? – шепнула я Кассандре. Пустой дом казался холодным. Мы как будто умерли.

Наш дом стал как хижина Петроны, он тоже был разрушен и опустел, но мы хотя бы на этом заработали.

В пять часов вечера мама продала машину. Я не могла понять, как же мы сумеем сбежать без машины. Опустились сумерки, и грузчики унесли немногие оставшиеся вещи. Дом полностью опустел.

На первом этаже остались всего три предмета, которые по-прежнему нам принадлежали. Амулет из четырех листиков алоэ, связанных вместе; он висел над дверью и кружился, хотя ветра не было. Эти листики должны были впитывать плохую энергию, проникавшую в дом, но, видимо, все это время они провисели бесполезно, хотя и не сгнили, а просто высохли.

Вторым предметом был маленький телевизор, который я предусмотрительно спрятала в ванной у Петроны. Я притащила его обратно в гостиную и включила. Не знаю, заметила ли мама его отсутствие или ей было все равно, но она не стала кричать на меня за то, что я его утаила. Репортеры по-прежнему рассказывали про Пабло Эскобара и теперь говорили, что с такими деньгами, как у него, он, скорее всего, полностью изменил свою внешность. Показали возможные варианты; каждый портрет задерживался на экране на несколько минут. Эскобар с усами и без усов, с бритой головой, после операции по изменению формы носа, с длинной бородой, после операции по изменению формы подбородка, с похудевшими щеками и подтянутыми скулами. Я сидела перед телевизором и запоминала черно-белые черты: морщинки-скобки у рта, толстый нос, опущенные уголки глаз, похожие на запятые и смотревшие друг на друга с двух сторон, как быки, приготовившиеся к бою. И только сами глаза-бусинки цвета траурного катафалка оставались одинаковыми на всех портретах. Глаза Пабло Эскобара.

Я спросила Кассандру:

– А может Пабло Эскобар изменить глаза?

– Пабло Эскобар? – ответила она. – Пабло Эскобар может все.

Третьим предметом, который у нас остался, был телефон. Мама поставила его в свою комнату, и он звонил не переставая. Она взяла трубку, затихла, часто задышала и стала слушать звонившего. Крутила ногой, и провод намотался на ее пальцы.

Я вспомнила, что у папы в бумажнике хранились наши маленькие фотографии, и он мог увидеть нас в любой момент – надо просто открыть бумажник. Если его тело найдут, найдут и наши фотографии – найдут и поймут, что у покойника было двое детей. Наши фотки лежали за прозрачным пластиком в отделении для водительских прав. Мама сняла нас в парке, когда мне было семь, а Кассандре девять. Кассандра была без очков. Удивительно, как мы с ней тогда были похожи. Могли бы сойти за близнецов, если бы не небольшие отличия: у меня были более кустистые брови и тонкие губы, а у Кассандры кожа светлее и лоб выше.

Однажды папа сказал, что он так часто показывал наши фотографии коллегам, что те наверняка узнали бы нас, если б встретили на улице. Он показывал наши фотки всем, кого встречал: лифтеру, охранникам, продавцу в продуктовом магазине. И все видели, как он нас любит, как ласково проводит пальцем по нашим лицам на портретах; глаза его затуманивались от нежности, и он говорил: Mis nińas 51.

За твердым собственническим гулким Mis следовало ласковое воздушное ńasss, произнесенное с придыханием, и долгий s тянулся следом, как хвост длинной змеи.

– Хочу показать вам mis nińas.

Любимые мои, мои пиратки, мои принцессы.

Я знала, что наши фотографии из альбома забрала Петрона. Забрала, чтобы отдать бандитам. Где сейчас эти портреты? В мозолистых руках бородача, а может, похоронены вместе с Петроной.

Я села в саду и стала смотреть, как ветер распахивает калитку. В любую минуту папа мог свернуть за угол, пройти мимо сосен и наконец вернуться домой. Наконец.

Я запела песенку, которой научила нас мама:

Mambrú se fue a la Guerra

Qué dolor, qué dolor, qué pena

Mambrú se fue a la Guerra y no se cuando vendrá

Do-re-mi, Do-re-fa

No se cuando vendrá 52.

Папа зайдет во двор, спустится по каменным ступенькам и посмотрит наверх. Но вернется он уже другим и прежним никогда не станет.

* * *

Хотя Пабло Эскобар был в бегах, он дал интервью по радио. Отрывки из интервью передали в новостях. Он позвонил из неизвестного места. Телеэкран стал черным, и я услышала голос радиоведущего.

– Что для вас жизнь?

Раздался голос Пабло Эскобара:

– Отрезок времени, полный приятных и неприятных сюрпризов.

Меня удивил его спокойный скучающий тон. Мне-то всегда казалось, что, когда человек вроде Пабло Эскобара говорит, гром гремит, звучит дьявольский хохот и в отдалении раздается звон литавр. Но нет, говорил он со скучающим безразличием человека, которому нечем заняться: моргнув от удивления, я даже представила, как он лежит в гамаке и сжимает в ладони мячик-антистресс.

– Вы когда-нибудь боялись смерти?

– Я никогда не думаю о смерти.

Я вскинула брови: ответ Эскобара меня впечатлил. Сама я думала о смерти постоянно.

– А во время побега из тюрьмы вы думали о смерти? – продолжал радиоведущий.

– Во время побега я думал о жизни. О детях, семье, обо всех людях, которые от меня зависят.

– У вас бурный темперамент? Вы гордец?

– Знакомые говорят, что у меня хорошее чувство юмора, и я всегда улыбаюсь, даже в трудную минуту. А еще я всегда пою в ду́ше.

Тут я вконец опешила. И какую песню он, интересно, пел в ду́ше?

Интервью закончилось, диктор перешел к следующей теме и стал рассказывать про победительницу конкурса красоты.

Теперь я целыми днями слушала радио. Часы то пролетали быстро, то тянулись