Кто наблюдает ветер - Ольга Кромер

– Вам-то зачем?

– Мы с Игорем остались друзьями после школы. Он… вы же знаете, он живет с отчимом, не очень с ним ладит, и…

– Вы ему вроде мамаши, что ли? – усмехнулась женщина. – Молода еще ему мамкой быть.

Марго промолчала. Женщина подошла к печке, сняла с полки жестяную банку, сыпанула в чайник заварки, залила кипятком. «Пряники», – вспомнила Марго. Специально купленные вчера пряники остались у Глеба в рюкзаке.

– Говоришь, с отчимом еще живет?

– Сейчас он живет в институтском общежитии. Учится в технологическом институте, на третьем курсе.

– В институте, – повторила удивленно женщина. – Надо же.

– Он очень умный.

– Значит, в отца пошел, в Толика моего.

Она встала, подошла к окну и долго переставляла на подоконнике какие-то банки, потом спросила, не поворачиваясь:

– Что ж он сам не приехал, Игорь?

– Ему очень трудно.

– Ишь ты, трудно. Ему, стало быть, спросить трудно, а как мне рассказывать, так легко, да?

– Вы опытный, много повидавший человек, – примирительно сказала Марго. – А он еще мальчик, конечно, ему труднее, чем вам.

– Да что он знать-то хочет?

– О своем отце и деде.

– О деде, – повторила женщина, поворачиваясь к Марго. – Гад его дед был, гад распоследний, больше и сказать нечего.

– Как же вы оказались вместе?

– Как да как. Дура была, молодая, глупая. Жених у меня был, по пьянке под паровоз попал, помер. Ну, одна осталась. В двадцать одна, в двадцать пять одна, не больно-то я раскрасавица, чтобы ко мне мужики липли. А тут этот подвернулся. На завод приехал, вроде учился он там, станки какие-то разбирал. На танцах подкатился, вежливый такой, ухаживал. Три месяца он тут у нас кантовался. А через три месяца он обратно, а я с пузом. Так Толик мой и родился. В тридцать девятом годе. А этот, как уехал, так ни слуху, ни духу. Да уж я и не ждала, я уж раскусила его, что он за фрукт такой.

А после войны объявился. Ночью в дверь стучит. Мы тогда с Толиком вдвоем жили, маманя померла уже. Я испугалась, а он: пусти, мол, свои. Я бы и не признала его, да у него рожа больно приметная.

Вот, говорит, узнал, что сын у меня есть. Хочу семью, чтоб как у людей. Я не схотела сначала, так он к Толику подкатился. И на лыжах с ним, и коньки наточил, и качели ему смастерил во дворе, и ножик подарил. А Толик и рад. Пацан малый, глупый, опять же отец. Да и этот вроде как переменился. Даже имя у него другое стало, и фамилия другая. Говорил, мол, до войны чужим именем назвался, не хотел, чтоб искала его. А теперь все по-честному, говорит. Ну я и согласилась.

Пять лет жили как люди. На рыбалку с Толиком ходил, по дому если чего, крышу переложил. Я уж думала, и вправду война его вразумила. Да натуру-то не переломишь, сызнова кобелиться пошел. Мужиков мало было после войны, вот ему и разгул. Придет пьяный, напоют его там, рожа красная, глаза выпучит, орет, руками почем зря машет. Я раз с Толькой к соседям ушла, два ушла, потом пригрозила – на работу пойду жаловаться. Он и утих. Вот такая на него управа была. Как пугнешь «жаловаться пойду» – тут же стихает.

Вот он помер уже, а хорошего про него сказать – нет, не скажу, господи, прости меня, грешную. Какой уж есть, войной покалеченный. Это он мне сам сказал: ты, говорит, Марья, не сердись на меня, я войной покалеченный. А я что? Все ж таки мужик в доме, и денег зарабатывал, и Тольке при отце лучше.

Как припугнула я его, когда прибить меня хотел, так года три тихо сидел, а потом вдруг опять – по ночам шастает, с кем-то сговаривается. Он завхоз был в ГБ, в органах, значит. Я, грешным делом, сразу думала – ворует. Ну и что, доворовался, посадили. В пятьдесят седьмом годе посадили. Толик как раз в училище был, первый год. Я сижу, трясусь. Думаю, что ж ты, гад такой, натворил, сейчас пинут сына из училища. Не пинули, обошлось. Он такой отличник был, Толенька мой. Вот ты говоришь: докопаться. Вот и докопайся, расследовай, как это так: молодой парень, двадцать пять лет, училище кончил, отличник подготовки, на службе хвалят – как это, что он по нечаянности себя стрельнул. Не верю я им, вовсе не верю. Так им и сказала тогда.

– И что?

– Что? Ничего. Сказали, несчастный случай. Какой случай, почему? У него и пистолету не было, не положено. И я тебе еще чего скажу. За что гаду этому пожизненно дали? За то, что украл, на всю жизнь не посодят.

– Может, потому что в органах, – нейтрально заметила Марго.

– Может быть…

– А у вас остались какие-нибудь бумаги после мужа, после сына?

– Ишь какая, – усмехнулась женщина. – Пришла, сказала – от Игоря, и сразу бумаги ей подавай.

Марго молча достала из-за пазухи фотографию: 9 «Б» после субботника, на школьном крыльце. Калюжный, как всегда, в последнем ряду наособицу, а она, Марго, в центре, молодая, веселая, ничего еще не знающая. Женщина взяла фотографию, достала из пластмассового, синего в разводах футляра очки, долго рассматривала.

– Это в конце девятого класса, – сказала Марго.

– А девочка, девочка-то есть у него? – вдруг с жадным любопытством спросила женщина.

– В школе не было, сейчас не знаю.

– В отца пошел, – сказала женщина, – строгий. Толик вот мой, слава богу, не в отца, в меня, всякие шашни, это не по нему было. Как себе невесту высмотрел, так и все.

Марго улыбнулась и отхлебнула чая.

– Да что он найти хочет? – снова спросила женщина. – Дед в тюрьме помер, отец, видишь ты, несчастный случай. Что тут искать.

– Вы же не верите.

– Я, может, и не верю, а парню зачем жизнь ломать. Не нужно это ему.

Марго допила чай, встала из-за стола.

– Погоди, – сказала женщина. – У меня бумаг-то нет никаких, все тогда позабирали. Другое дам тебе, что он под полом прятал. Думал – не знаю, а я завсегда знала, лезть не хотела в дела его темные. Как арестовали его, я и перепрятала. Поди узнай, может, он такого натворил, что нас всех посодют. На другой день они с обыском пришли, да не нашли. Так они у меня в потайном месте и лежат. Отдам тебе, только уговор. Все, что разберешь, допрежь всего мне покажешь. А Игорю – только то, что я скажу.

– Согласна, – быстро ответила