Дай мне имя - Геннадий Моисеевич Файбусович

вылезает из кабины с лопатой и уныло-терпеливо разгребает снег – вотще. Едва вскарабкавшись, экипаж съезжает вниз юзом. Идут часы, сменяются километры, и всё ещё далеко до больницы, и всё та же перед нами она, вечная русская дорога.

Медикаменты – а более всего дорога – исцелили моего пациента. Мы катим дальше; малыш, укрытый, спит у меня в руках.

4

Пряма дороженька, насыпи узкие,

Столбики, стрелки, мосты,

А по бокам-то всё косточки русские…

Некрасов

Дорога – сидение в тесном, не вытянуть ноги, боксе глухого тюремного фургона без окон, – заключительное путешествие по московским улицам. Сколько-то времени едем во тьме и неизвестности, стоп! Оказывается, вокзал, а там эшелон; солдат, приковавший себя щелчком к арестанту в наручниках, подталкивает к такому же глухому и безоконному Столыпину. Кэтому времени поезд, длинный, как срок, который тебе влепили, уже битком набит: народишку-то ведь в нашей России, пропасть – всякому, всех наций и состояний, – и давай, не мешкая, через узкий полутёмный проход мимо решётчатых дверей, за которыми головы, головы – лежат, сидят, съёжились, скорчились, до восемнадцати рыл в купе, и, наконец, состав дёрнулся с места – двинулись. Елем Бог знает куда, всё тайна, всё неизвестность. И вот она сызнова, русская дорога, – многосуточный, тряский, стучащий и громыхающий путь через всю страну в лагерь.

5

«Ничего… – повторил он. – Твое горе с полгоря. Жизнь долгая – будет еще и хорошего, и дурного, всего будет. Велика матушка Россия! – сказал он и поглядел в обе стороны. – Я во всей России был и всё в ней видел, и ты моему слову верь, милая. Будет и хорошее, будет и дурное…»

Это опять Чехов («В овраге»), – и, право, лучше не скажешь.

Ноябрь 2012

Памяти книг

Ночью, лёжа без сна, я по привычке мысленно сочиняю свои тексты. Так явилась и позвала к себе эта короткая проза.

«Прощайте, друзья…»

По свидетельству Данзаса, умирающий Пушкин прошептал эти слова, обведя взглядом шкафы своих книг.

Когда в начале 80-х пришлось покидать – навсегда – Россию, ничто так не огорчало меня, как необходимость расстаться с книгами. Домашняя библиотека моя была невелика. Там, между прочим, были Principia Исаака Ньютона в замечательном переводе академика А.Н. Крылова, прекрасно изданный дореволюционный фолиант – памятник моей работы над биографией Ньютона. Был увесистый том Людвига Уланда, подаренный мне двумя сокурсницами к двадцать первому дню рождения, в твёрдом переплёте, с Вурмлингской часовней под Тюбингеном и первой строчкой трогательной баллады: Droben stehet die Kapelle… Был побывавший вместе со мной в Унжлаге заключительный том Собрания сочинений любимого моего Ги де Мопассана в издании славного Конара с предсмертными произведениями, этюдами о Флобере, с «Жизнью пейзажиста», с факсимиле рукописи начатого, но так и не написанного романа «Angelus»: в холодный зимний вечер 1870 года, который запечатлелся в памяти французов под именем Страшной годины, 1’Аппёе terrible, графиня де Бремонталь, беременная молодая жена ушедшего на войну офицера, героиня будущей книги, одна, тоскует, читает стихи Ламартина и греется у пылающего камина. Но как согревали меня в бараке на нарах эти страницы!

Книги приходили по шифрованному адресу лагпункта, я получал их от родителей. Это не запрещалось. Посылка, распакованная, лежала в каптёрке, надзиратель разглядывал французские и немецкие буквы, словно это были китайские иероглифы, и бросал эти богатства на стол.

Изящные издания эпохи грюндерства, приобретённые в ломившихся от военной добычи букинистических магазинах, – прекрасный готический «Фауст», кстати, тоже сидевший со мною в узилище, «Мир как воля и представление» Артура Шопенгауэра в двух томах, творения Новалиса с гравированным портретом лунного юноши в девических локонах, – были, перед тем, как отправиться в эмиграцию, мною препоручены одному американскому студенту из Филадельфии. Гёте, Шопенгауэр и юный барон Гарденберг добрались ко мне неведомыми путями сюда в Германию – вернулись, сами того не ожидая, к себе на родину. Минуя лагерь, возвратился и латинский Гораций. Книги, сказал кто-то, имеют свою судьбу.

…Весной 53-го донеслось до нашего таёжного княжества радостное известие – умер карлик-каннибал. Постепенно стала меняться жизнь. Агнцев отделили от козлищ. 58-я отселилась от уголовников. Конвой вёл небольшую колонну из лагпункта Белый Лух на крайний северный – Поеж. Я месил снег с чемоданом книг на спине, моим единственным имуществом.

Habent suafata libelli. У книг своя судьба. Она повторяет судьбу владельца.

2013

Радуга

Дом, издали неприметный, мог показаться (или оказаться) башней, если бы посчастливилось тайком проникнуть внутрь. Никому не дано было знать о том, что мы это совершили, ибо любовь и нежность (которые можно объединить одним коротким словом: пол) способны совершать своего рода подвиги; итак, никто ни о чём не подозревал, ни гостившие в деревне у старой бабки родители девушки, ни соседи по лестничной площадке, вечно сидящие взаперти в страхе перед бандитами, уличными попрошайками и милиционерами, которые мало чем отличались от бандитов. Это был старый дом, переживший войны и революции.

Оба, девушка и мужчина, вошли в подъезд, она держала сообщника за руку. Выключили для вящей безопасности свет. Приключение напоминало мальчишескую выходку. В холодной полутьме, смеясь, поднялись по выщербленным ступеням, Дом казался вымершим. Лифт заставил себя ждать, но кабина была пуста. На площадке второго этажа сквозь пыльное слуховое окно сочился сумеречный день. Жильцы, если они вообще были живы, таились за дверями квартир без номеров. Заговорщики обнялись. Оба – пожалуй, это больше относится к водительнице – сгорали от нетерпения. Девушка первой побежала наверх. Мужчина крупно перешагивал ступени. Один марш за другим, – мимо, мимо, лестница казалась бесконечной. Наконец, последний этаж: правильней будет сказать, предпоследний, потому что здесь оставалась лишь узкая лесенка с железными перилами под самым потолком. Наверху – дверца. На двух петлях висел замок. Замком занялся мужчина. Ключ, оказавшись в руках предусмотрительной подруги, не без труда проник в скважину, пронзительно заскрипело символическое отверстие. Так пол проникает в тайную щель.

Крались на цыпочках, пригнувшись в полумраке. Женщина остановилась, мужчина приблизился к чердачному окну. Снаружи был виден мокрый скат крыши, шёл дождь.

Девушка остановилась перед зеркалом. Призрачно серебрящееся волшебное стекло помнило томных красавиц, глядевшихся в него полтора столетия тому назад. Там почудился ещё кто-то. Это была опочивальня. Обернувшись, мужчина увидел чопорную фрейлину, наблюдавшую за церемониалом отхода ко сну, вокруг двигались тени камеристок. В полутёмном покое было тепло, почти жарко, груды рубиново-алых углей переливались в камине. Было слышно, как дождь