Археолог - Филипп Боссан

которой не было ничего, кроме тряпки на голове, обритой по-вдовьи, саронга и корзины. Она никогда не попрошайничала, не получала денег и не играла ради денег. Она была сущим младенцем, но отличалась таким мастерством, такой невероятной виртуозностью, так владела голосом, дыханием, движениями пальцев… Не скажу, что она была великой музыкантшей, она являлась воплощением музыки. Это был Орфей, чудом превратившийся в Бавкиду. Я никогда не проезжал мимо деревни Банг Кюй Талум, не остановившись там, чтобы ее послушать. При моем появлении Нанг Сюй улыбалась своим ртом, красным от бетеля. Односельчане подтрунивали над ней, громко смеялись, глядя на меня. Думаю, они говорили, будто я влюблен в эту беззубую старуху. Так оно и было. Я тоже смеялся вместе с ними. Денег я ей никогда не предлагал. Однажды селяне встретили меня очень странно. Громко разговаривали, жестами выражая неодобрение. Галдя, они проводили меня к ее дому, но я знал, что вот уже как месяц она умерла. Я купил ее флейту у Тхао Си, ее внука, ведь теперь больше никто не мог на ней играть. Я извлекал из этого инструмента звуки, лишь для меня представлявшие поэзию Нанг Сюй, безумной старухи. Вот-вот она умрет вместе со мной. Больше никто, никто и никогда не будет знать, кто была Нанг Сюй — старуха, наследница Орфея. А вот я это знал. Звучит немножко глупо, не так ли, если я скажу, что во мне жила ее частица, что она вовсе не умерла, что память о ней… Ну вот, я сморозил глупость почише. Доктор, мне хочется плакать, слезы подступают к горлу и вовсе не оттого, что я отдам концы до вашего приезда, а из-за старой доброй женщины, языка которой я не знал и с которой никогда не разговаривал. Звучит абсурдно. Смерть — это смерть. Нечто очень понятное и простое. Когда с помощью своих приборов вы установите, что во мне больше ничего не шевелится, не бьется сердце, что отныне все инертно, что маленький заводик перестал работать, что-то производить, перерабатывать, это будет означать конец. Все остальное принадлежит поэзии. Она — грезы живых. Этот Египет — какое-то безумие с тысячами, миллионами погребенных в песках трупов, обмотанных повязками, вместе с их сокровищами, глазами из оникса и хрусталя, всматривающимися во мрак, с этими изысканними изображениями танцовщиц, рыб и пиров, которые никто никогда не увидит. Разве это не я — археолог, копающийся в песках… Ментуемхат, восстань из мертвых, восстань, чтобы жить, ты не умер. Бедный черный старик, ты же умер, я это видел. Вот уже сорок веков ты лежишь иссохшим, неподвижным трупом. Только, в отличие от других, ты избежал тления. О чем ты думал, когда ты был жив? Был ли ты счастлив или несчастлив со своей прекрасной супругой Неферхозенет, которую изобразили на стенке твоей гробницы, с ее причудливым черным париком, из-под которого свешиваются золотые серьги, с большим голубым ожерельем, опускающимся на ее полные груди, и огромным глазом, плывущим по ее профилю, словно волшебная рыба? Она нежно кладет руку тебе на плечо; твой старший сын охотится на диких уток, а твои обнаженные дочери склонились над застывшими водами пруда. Твои прилежные слуги продают и считают бесчисленные травы, писец записывает твой урожай, танцовщицы выделывают па, играя на лютне и флейте позади твоей слепой арфистки. Положив голову на ложе, отделанное слоновой костью, о чем думал ты, Ментуемхат, властелин нома? Ты думал, что за пределами этой гробницы, из которой я извлек тебя, существуют Осирис и Анубис с его весами, Маат и Тот, учетчик твоей души. Ты считал, что ты, Ментуемхат, начальник нома, навечно остался в глазах твоих соплеменников и богов. Ты полагал, что ничто не может исчезнуть в одно мгновение — ни мысли, ни биение сердца; что каждое совершенное действие — бесповоротно, что ты их исполнял и нес за них ответственность. Ты верил, что твой человеческий облик, облик твоей плоти, а также облик твоей статуи, столь же нетленный — это Ментуемхат, неизменный раз и навсегда. Ты полагал, что каждая прожитая минута — это не капля, которой суждено навек исчезнуть в потоке, а новая деталь картины, составляющей человека. Вот ты. Неужели из-за этого я еще могу разговаривать с тобой сегодня? Ты мертв, ты оставил мне лишь свой скелет, обтянутый кожей, свои волосы и бедные зубы, но уверенность, что ты должен был навечно оставаться самим собой, всегда быть собственным учетчиком, привела к тому, что ты не похож ни на какого другого египтянина. Даже скульптор, который изваял твое лицо для статуи твоей души, знал, что ты не сможешь ни на кого походить, что ты был самим собой и бессмертен, и что ему пришлось непременно найти и показать то, что было неотъемлемой частицей тебя, то, что было в тебе самое лучшее. Следовало передать не только то особенное и мимолетное, что было в тебе, но и поистине показать тебя за пределами самого себя, находящегося по ту сторону мгновения, изобразить идеальный образ Ментуемхата, начальника нома, ответственного за себя перед соплеменниками и перед Анубисом, Маатом и Тотом. И он этого добился. Он изваял твое лицо, и я его узнал. Жив не твой остов, старик. Живо лицо, которое тебе создал скульптор Пенет. Таким образом ты живешь. Я тебя знаю. Я тебя узнаю. Разговариваю с тобой, старый безумец. Ты победил. Вставай, ты не умер.

Вы меня слышите, доктор? Мне кажется, что я заговариваюсь…

* * *

Когда ко мне пришел ребенок и сообщил, что старик Шак Смок лег умирать и позвал меня, я тотчас поспешил к нему. Этот старый добряк сосредоточил в себе, по сути, все что я любил в Камбодже — этой стране, которую я выбрал и сделал своею, где я проработал свыше десятка лет. Шак Смок был живым ее воплощением. Эти герои, эти великаны, эти короли, эти божественные танцовщицы, эти боги, которых я нашел вместе с Шо Праком среди руин Ват Преах Тхеата, эти сцены сражений или побед, которые мне с трудом удалось восстановить из осколков, чтобы передать в движении и сообщить целостность этим фрагментам камней, разбросанным в течение столетий, — все это жило в устах и руках старого Шак Смока. Это он изготавливал из кожи буйвола фигурки для театра теней. Он был режиссером представлений и обучал детей музыке. После своего приезда в Камбоджу я часами слушал, как он говорит, поет, декламирует. (Ни одно из этих слов не является точным: