Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов

– Мы прежде всего должны воспитывать у рабочих коммунистическое отношение к труду, чтобы каждый чувствовал себя за своим станком как настоящий хозяин, чтобы вкладывал в работу всю душу. Вы беседовали с рабочими по поводу доклада?

– По поводу доклада нет, – честно признался Ефимов и покраснел. – Я думал, товарищ Урманов…

– Пойду-ка я в цех к товарищу Урманову, – поднялась Суфия-ханум. – Потом ещё поговорим. Расстраиваться не надо.

Механический цех делил заводской двор пополам. Непрерывным потоком идёт масса грубого, неотделанного металла – поковки, литьё, железный лист – из одного в другой конец просторного, светлого здания и на токарных, сверлильных, строгальных, фрезерных, зуборезных станках превращается в точные, тщательно, до глянца, отполированные детали разной, иногда причудливой формы. Затем они складываются, свинчиваются, скрепляются одна с другой, чтобы из ворот сборочного цеха, которым заканчивается заводское здание, выйти прочной, слаженной машиной, готовой к труду на колхозных полях.

Идя по гудящему цеху, Суфия-ханум обратила внимание на мелкий, казалось бы, факт: вдоль окон, за длинным верстаком, крытым линолеумом, работали слесари-инструментальщики. Они были в аккуратных, чистых спецовках.

Один из них, Ильяс Акбулатов, – Суфия-ханум знала его давно, – подошёл к соседу слева и, что-то сказав, взял с верстака деталь, посмотрел на свет, покачал головой и снова что-то сказал. Сосед сердито вырвал из его рук деталь и поставил обратно. Акбулатов вернулся к своим тискам, взял такую же деталь, поднял её до уровня глаз и, вертя на кончиках пальцев, залюбовался ею, откинув большую голову, – так любуются самоцветом. Потом повернулся к соседу справа, тоже молодому слесарю, ростом выше его на целую голову, Николаю Егорову, и бросил какое-то весёлое словечко. По мгновенному обмену взглядами Суфия-ханум уловила, что они понимают друг друга с полунамёка.

Она подошла ближе и встала между Акбулатовым и его недовольным соседом.

– Что у вас?

Рабочие знали её, часто видели в цехе.

– Да всё Акбулатов баламутит, – насмешливо заворчал сосед Ильяса слева, рослый парень с резкими жестами, – ему всё дай красоту писаную. А деталь не невеста, её замуж не выдают, поэтому нечего и наряжать, попусту терять время. Если бы я брак делал…

– Если бы ты брак делал, с тобой иначе бы разговаривали. Тебе объясняют, а ты огрызаешься! – крикнул через голову Ильяса Николай Егоров, не переставая размечать деталь, искусно орудуя то одним, то другим рейсмусом.

– Слышали? – обратился недовольный слесарь к Ильдарской, ещё больше раздражаясь. – Я делаю деталь согласно чертежу. А о её красоте пусть другие заботятся…

– Не любишь ты свою профессию, своё дело, поэтому и киваешь на конструкторов, – осуждающе сказал Акбулатов, но руки его по-прежнему делали строго размеренные, выверенные движения. – Боишься душу вложить в деталь, чтобы она жила, играла. Вот она и выглядит у тебя, как лицо у старой татарки, что над покойницей сидит.

– И охота же тебе перед товарищем инструктором языком трепать, Ильяс! – бросил с досадою сосед слева и ушёл к точилке.

– Обидно ведь, – понизил голос Акбулатов. – Золотые руки у человека. Захочет, может прекрасную вещь сделать. Это же не Ахтари какой-нибудь.

Суфия-ханум заинтересовалась:

– А кто такой Ахтари?

– Это у нас во второй смене есть такой горе-слесаришка. – Акбулатов улыбнулся. – Тот боится своей продукции. Пока не сдаст её в ОТК, дрожит, совсем как дряхлый муэдзин; гадает – примут, не примут; а сдал – лицо солнышком, рот до ушей. А мы вот с Николаем Егоровым хотим добиться, чтобы нам разрешили сдавать детали прямо на склад на нашу полную ответственность. И ставить на них наше личное клеймо.

– Не иначе, – с воодушевлением поддержал его Николай, тщательно вытирая руки паклей. – Технический контроль – чистая формальность. При коммунизме, я убеждён, его не будет. Прежде чем нести деталь контролёру, изволь сдать её своей совести. Примет она – хорошо, не примет, – значит, нечего и к контролёру идти.

Суфии-ханум показалось, что она нашла как раз то, что искала.

– Хорошо бы, товарищи, – сказала она, воодушевляя их своим одобрением, – на партийном собрании рассказать вам об этих ваших мыслях.

– Что ж, можно, – согласились в один голос Егоров и Акбулатов.

Пожелав им успеха, Ильдарская по винтовой лестнице поднялась в застеклённую конторку мастера. Рахим-абзы Урманов и технолог цеха, наклонившись над синей калькой, о чём-то спорили.

– Приветствую вас. Ничего, занимайтесь своим делом, – сказала Ильдарская, глядя сверху на огромный, живущий сложной жизнью цех.

Суфия-ханум сопоставляла свои наблюдения с тем, что говорили Акбулатов и Егоров. Любовно работать над деталью… Сдавать её своей совести… Заслужить право на именную работу… Это надо обдумать и поддержать!

Как только мастер Урманов освободился и подошёл к ней, Суфия-ханум коротко поделилась с ним впечатлением от его доклада, рассказала о недавней беседе со слесарями и посоветовала Рахиму-абзы перестроить своё выступление.

– Мне кажется, Акбулатов и Егоров нащупали важное звено, за которое и следует вам ухватиться в своём докладе. Я говорю об их мысли по поводу личной ответственности за деталь… И ставить такой вопрос надо не в узком цеховом масштабе. Ведь это одна из главнейших наших задач – воспитывать коммунистическое отношение к труду, – продолжала она, внимательно наблюдая за выражением лица Рахима-абзы.

Чем яснее становилось Урманову то, о чём с горячим убеждением говорила эта пользующаяся на заводе всеобщим уважением женщина, тем большим доверием проникался он к её мыслям, тем всё более светлело и разглаживалось его морщинистое лицо.

– Ведь мне самому давно уже приходили такие мысли… Теперь не понимаю даже, почему я упустил это в своём докладе. Да, горазда наша молодёжь на новое. Спасибо и вам, что подсказали вовремя, – поблагодарил Рахим-абзы, непроизвольно переставив на столе красиво отполированную шестерёнку.

После бессонной ночи с думами о Мансуре – проводы бойцов, заводской гул и скрежет металла. Трудно достался этот день Суфии-ханум! На улице она сразу почувствовала усталость, но сознание того, что она всё же кое-что сделала сегодня, подняло ей настроение. Жадно глотая морозный воздух, она заспешила в райком, чтобы окунуться в новые дела.

Домой на этот раз она вернулась раньше обычного. На столе лежала записка Муниры:

«Мама, мы с Таней ушли в школу. Обязательно приходи на вечер. Обед – в духовке».

Суфия-ханум наскоро пообедала и переоделась. Когда она вошла в почти тёмный зал, торжественная часть вечера закончилась. Был освещён только занавес. Проходившую вперёд мимо заполненных рядов Суфию-ханум окликнули.

– Садитесь с нами, Суфия Ахметовна! – позвала её Таня Владимирова.

Сидевшие с ней девушки охотно потеснились.

На эстраде появился Хафиз Гайнуллин и, когда зал притих,