Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

в палату вошел целый консилиум в халатах настолько свежих на этом фоне, что они казались пришельцами из другого мира. Первым шел Михиладзе, за ним Лиля, достигавшая головой в шапочке едва ему до плеча, за ними, как тень, Голубь, и последней сестра в голубом.

– Ну, что тут у нас? – рявкнул хирург.

– Поправляемся! Срастаемся потихоньку, Георгий Вахтангович! – отвечали больные нестройно.

– Семенов, пролежни сильно беспокоят? – продолжил допрос врач, сверяясь, впрочем, с тетрадками, которые подавала ему голубая сестричка.

– Никак нет, меня Ивакин мажет и переворачивает, терпимо.

Между тем все их взгляды постоянно обращались к Лиле, хотя та не произносила ни слова, а только кривила свой капризный красный рот.

– Ивакин сегодня на выписку пойдет после рентгена. Крамаренко, нога болит?

– Меньше, – не совсем уверенно отвечал Палыч. – Сколько мне еще в гипсе?

– Будете нарушать больничный режим, выпишу прямо так, – пригрозил хирург, потянул носом и повернулся ко мне: – Это вы им вчера принесли?..

– Нет, ну что вы, – отвечал Палыч за меня и за остальных. – Мы… эта… Мне нога еще понадобится – ну там, на Юго-Востоке. Вы же тоже, Георгий Вахтангович, я слышал?..

– Это кто же объявил-то? – Михиладзе грозно поглядел сверху вниз на сестру.

– Я?! Да я вообще с ними не разговариваю.

– Не надо болтать, – сказал Михиладзе, скосив глаз на Лилю, которая сразу отвернулась в другую сторону. – Впрочем, это сейчас общенародное чувство и стесняться нечего тут. Зольдатен, зер гут!.. А где наш француз, кстати?

– Везут, – сказал я, так как видел коридор со своей позиции у дверей.

Сестра втолкнула каталку – не хватало только музыки, как в цирке.

– О, и вы здесь! – произнес Анри пораженно, приподнимаясь на здоровом локте (я не стал переводить, так как Лиля поняла и так, а к остальным это не имело отношения).

Он говорил опять в своей обычной манере, чуть жеманно и на октаву выше, чем надо, но здесь, в палате, провонявшей еще и перегаром, это казалось уж вовсе неуместно:

– Quelle horreur, я, наверное, сейчас ужасно выгляжу, мне надо…

– Ça ne fait rien, je suis habituée… (Ничего, я привыкла…)

– Я сразу догадался: она из посольства, – тихо сказала мумия.

– И пахнет духами, – добавил Палыч, мечтательно потянув носом.

– Заткнись, – сказала Lila ровным голосом через плечо. – Нанюхаетесь там, куда вы все собрались. Нанюхаетесь, всем хватит. Страна дураков, вы все тут больные…

– Не вам рассуждать о здоровье нации… мадам, – сказал Михиладзе и отвернулся к Анри, которого сестра как раз перевалила с каталки на кровать: – Как вы себя чувствуете?

Я начал переводить.

– О, спасибо, неплохо, рука только болит, но не так сильно. – Он снова повернулся к Lila: – А вы тоже мой лечащий врач?

– Нет, я просто подумала вас навестить. Сегодня воскресенье и смена начинается позже, – сказала она, поправляя халат на груди.

– О, я очень вам всем благодарен, – сказал Анри, – но я бы хотел переехать в другую клинику, в Американскую, у нас договор…

– Хм! – сказал хирург и углубился в чтение какой-то выписки, которую передала сестра.

– Я не могу больше находиться здесь и с этими людьми. Nicolas, мы сейчас вызываем ambulance и ты отвезешь меня в клинику, про которую тебе говорили в посольстве.

Я перевел, понизив голос, но у тех, сзади, наверное, был обостренный слух – я спиной почувствовал, как они там насупились. Хирург заговорил, напротив, во весь бас, раскаты которого, должно быть, слышны были и в соседней палате, у женщин:

– Объясните ему, что у нас не так, как во Франции: у нас где хорошие врачи, там плохие условия, а где хорошие условия, там врачи… Понятно я объяснил?

– Да, я понимаю, я уже не первый год в России, но…

– Сотрясения мозга, по-видимому, нет, – сказал хирург, тыча пальцем в бумажки. – Ребра тоже только ушиблены, но перелом кисти довольно сложный. Поскольку я отвечаю за исход операции, я должен первое время осматривать вас ежедневно и регулировать натяжение в аппарате.

– Но здесь даже нет отдельной палаты! И такой запах… – Анри потянул носом и помахал возле него рукой, попытавшись улыбнуться.

Последние слова я не стал переводить, но, по-моему, все и так поняли.

– Это ваше дело, я свое сделал, – сказал Михиладзе, поворачиваясь, чтобы идти. – Если блатные сынки в Американской клинике все запорют, это не моя забота. А пальцы ваши. Вот снимок, не забудьте его взять с собой.

– А вы не можете приезжать в свободное время туда, чтобы консультировать?

В общей палате врачу все-таки неудобно было говорить о деньгах, и он сделал жест пальцами, который французу по жизни в России был уже знаком. Анри заговорщицки кивнул, и Михиладзе продолжил вслух:

– Только вашему посольству придется самому уговорить блатных сынков, которым я, впрочем, с удовольствием утру их сопли.

– О! – Анри опять заговорил на октаву выше, чем нужно. – Вот мы и нашли выход! Деньги – не главное, хотя я бы предпочел, чтобы мне выписали за эти консультации счет, пусть он будет даже больше, чем наличными. Но мы в любом случае найдем общий язык. Nicolas, ты ему переведешь, когда вы выйдете, и договоришься насчет ambulance?

– Конечно.

– И вот еще: когда меня выпишут, я приглашаю вас всех на жареную утку с яблоками, я умею так ее готовить – мм… Всех, кто принял участие в моем спасении, хорошо, Lila? Вот это ты им сейчас переведи.

– Посмотрим, – ответил хирург без энтузиазма, и весь консилиум двинулся к выходу.

– Ты же вчера врал, что ты Максим? – прошипел мне в спину, кажется, Палыч. – Я же вас, интеллигентов, всех, как рентгеном, вижу насквозь… Не боишься, что мы его тут придушим, пока ты будешь ходить за труповозкой?

– Ладно, он оставит вам еще на водку, когда будет уходить.

– Да у него и денег нет. Ты давай. Два памперса! Хуя себе. – Дальше я не дослушал, торопясь за врачами: я хотел с ними еще попрощаться. Я на ходу достал и сунул Палычу купюру, и Анри проводил меня благодарным взглядом.

Я нагнал всех троих у соседней палаты, куда Михиладзе, протянув мне на прощанье руку, свернул к женщинам, а мы с Голубем и Лилей двинулись дальше по коридору.

– Ты знаешь, что вот этот месье его друг, – сказала Lila Голубю, но сделав при этом глазки и мне, – переводит книжку «История клиники»…

– «Рожденье клиники», – поправил я. – Мишеля Фуко. А меня зовут Николай. Вот мои визитки – насчет обещанной утки и вообще, вдруг вам что-то понадобится.

– А, да, я пробовал читать, хотя мало там понял, – сказал Голубь. – Он пишет, что врачи когда-то считали, что больница искажает истинную суть болезни, поэтому лечить лучше дома, чтобы все развивалось естественным путем. Но естественным путем это не всегда