Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

– Что такое?! – Соседка даже взвилась над креслом, и тогда я запустил пятерню у нее между ног и стал со всей силы хватать, что у нее там было между ногами. О, какое же наслаждение я получил! Она визжала, со всех сторон бежали бортпроводницы, пилот и просто возмущенные граждане. Меня уже волокли первым по трапу вниз, выкрутив руки назад, но это была ерунда по сравнению со вчерашним, тем более такое удовольствие.

Через десять минут, сидя в наручниках перед капитаном милиции, я говорил ему:

– Если бы я не устроил дебош и вышел бы вместе со всеми, меня бы сейчас уже захватили в заложники или убили. У вас бы тогда было гораздо больше головной боли, поймите.

– Да ладно! – сказал он, разглядывая меня, впрочем, внимательно.

– Я не пьян, я солидный человек и даже кандидат юридических наук, так захотел мой папа, хотя юриспруденция мне что-то разонравилась. Все, о чем я вас попрошу, это разрешить мне позвонить папе, я могу это сделать даже в наручниках.

Он еще внимательней посмотрел на меня и полистал мой паспорт:

– Ну, звоните.

– Папа? – сказал я в трубку. – Я тут в милиции в аэропорту, у меня небольшие неприятности. Собственно, они начались еще там, в городе, и мне пришлось раньше времени сорваться. У меня нет другого выхода, кроме как рассказать тебе кое-что, о чем я тебе никогда не говорил. Только я боюсь, что тебе это будет неприятно.

– Не пугай меня так, – сказал его голос, помедлив. – Я, наверное, знаю, что ты мне хочешь рассказать. Я сейчас вышлю машину. Это во Внукове?

Ему шестьдесят пять, но реакция у него по-прежнему, как у молодого. А воля у него просто железная, всегда было так, и мама не переехала к нему в Москву только в результате этой вот его воли, он слишком владел собой и всех всегда держал в кулаке, кроме Ирины Ивановны и меня, а может, как я теперь начинаю догадываться, и Ирину Ивановну тоже. Я сказал:

– Я вчера постригся в той самой парикмахерской, куда ты водил меня как-то раз в шестом классе, помнишь? Еще был такой золотой октябрь, как и сейчас. Я тебе никогда не рассказывал, что было потом, когда ты улетел? Это тоже, оказывается, страшно важно.

– Ладно, расскажешь, – сказал он.

О примирении

Быль

Моя старинная знакомая Вера Михайловна такая, знаете, аккуратистка. Она лет сорок проработала в школе, но давно уже на пенсии, волосы носит пучком и там, где они уже совсем поседели, аккуратно подкрашивает их, знаете, чуть в синеву. Еще у Веры Михайловны есть собачка, тоже немолодая, но аккуратная, голенькая, маленькая, но по характеру довольно неприятная.

Живут они на Остоженке, где, собственно, и я тоже прожил первые сорок лет жизни, но потом нас всех оттуда выселили инвесторы, там один квадратный метр теперь стоит столько, что Вера Михайловна даже никогда не позволит себе этого произнести. Но сама она по недоразумению там сохранилась в какой-то конуре, а кругом теперь одни только банкиры и новые русские.

Вера Михайловна, женщина воспитанная, никогда не проявляет своих чувств к пришельцам, а собачка делает это постоянно и недвусмысленно: задирает лапку и писает на колеса их автомобилей. То есть если туда заедут по ошибке какие-нибудь «жигули», она не обратит на них внимания, но чистую и блестящую машину (Вера Михайловна не знает, как они называются) не пропустит ни за что.

В один из прозрачных октябрьских дней – листья уже летели, но было еще тепло и сухо – Вера Михайловна и собачка вышли в переулок погулять. Собачка тут же направилась к блестящему авто, по брезгливому и деловитому выражению лица намеренья ее были совершенно понятны. А тут как раз и хозяин в каких-то немыслимых кремовых штанах. Вера Михайловна уже с ужасом поняла, что сейчас будет. Но собачка решила, что лучшая защита – это нападение, и как вцепится ему в эти немыслимые кремовые штаны!

Спасло их обеих то, что и хозяин блестящего автомобиля, и хозяйка собачки одновременно открыли рты и закричали, не сговариваясь, но в один голос: «Ой, бля-адь!» Тот, который в кремовых штанах, не то чтобы сразу бросился к Вере Михайловне обниматься, но посмотрел уважительно, сел в свою машину и уехал. А по дороге, может, и простил, она с тех пор его еще не видела.

Сноски

1

Здесь и далее используется текст книги Мишеля Фуко «Рождение клиники» в переводе А. Ш. Тхостова. – М., Академический проект, 2014.

2

Песня Федора Чистякова, группа «Ноль».

3

Отсылка к «вернемся к нашим баранам», игра слов.