Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

– Папа пришел меня забирать, Клавдия Ивановна предупредила, вот я и убежал. Она тебе еще не звонила?

– Нет. Я не знала, что папа здесь. А ты не хочешь?

– Нет, не хочу. Они меня, наверное, будут караулить возле дома.

– Хорошо, – сказала она. – Посиди в том кресле, пока я закончу.

Я с беспокойством посмотрел в зеркало на плащ, который висел позади на вешалке, потому что в кармане лежал пистолет, а парень был очень даже любопытный и бойкий. Но он же не знал, что он там лежит.

Таня ничуть не спешила, все так же танцуя вокруг меня и иногда вдруг случайно касаясь моего плеча грудью, которая под ситцем была, видимо, тяжелой и тугой. Она приподнимала очередную прядь расческой и ловко срезала ее ножницами: щелк! Только улыбаться она уже перестала.

– Слушай, Антон! – сказал я. – Я расскажу тебе одну историю. Когда я был примерно как ты и жил в этом городе с мамой, мой папа тут не жил, он работал большим начальником в Москве. Мы почти все тут были такие, в этом нет ничего особенного… – Я посмотрел в зеркале, как Таня на это реагирует, но они оба с похожими лицами молча ждали, что я расскажу дальше. – Он был хороший папа, собственно, он и есть, только сейчас он уже совсем старый, а тогда он приезжал нечасто, раза два в год, но всегда покупал мне кучу конфет и рубашек и водил меня куда-нибудь в кино или в цирк, если цирк сюда приезжал. Ты следишь за моей мыслью?

– Да, – сказал он, а она подняла расческой прядь и щелкнула ножницами.

– Ну вот, а однажды, тоже вот такой же осенью, солнце прямо сияло, все деревья стояли золотые и было необычайно тепло, отец напустил на себя таинственный и важный вид и сказал, что мы идем в одно место и там сделают так, что в школе никто больше не будет смеяться надо мной. Меня дразнили в школе, потому что, видишь ли, в детстве я был совсем рыжий и у меня волосы торчали, как солома из чучела. И мы с папой пришли в парикмахерскую – представляешь себе? Как раз вот в этом кресле я и сидел, а стриг меня один старичок, твоя мама, оказывается, его еще даже помнит. Другие папы водили своих сыновей или дочек в кино и в цирк, если он сюда приезжал, но никого не водили в парикмахерскую и не стригли за полтора рубля с укладкой, я был один такой. Даже этот старичок ужасно гордился мной. Как ты думаешь, зачем папа это сделал?

– Не знаю, – сказал пацан, сначала как следует подумав.

Ситцевая Таня сказала:

– Наверное, он вас просто очень любил. Когда ты любишь человека, ты хочешь, чтобы он был красивый. Он и так красивый, а ты хочешь, чтобы еще. Наверное, это и есть любовь.

– Пожалуй, – сказал я и поймал ее взгляд в зеркале. Мне показалось, что глаза у тебя зеленые, тогда, но, возможно, это была аберрация, вызванная воспоминаниями о зеленых зеркалах парикмахерской моего детства. Она отвела взгляд, потому что это получилось как-то уж слишком откровенно.

«Но если есть в кармане пачка – сигарет, – значит, все не так уж плохо – на сегодняшний – день. – И билет на самолет – с серебристым крылом…»

Тут я решил, что мне пора выпить вторую порцию. Соседка делала вид, что спит, но спать она не могла, потому что в иллюминатор било солнце и мы летели над бескрайним до горизонта и дальше полем снежных облаков, тоже источавших чистый, хирургический свет. Свет – дело интимное, его не должно быть так много. Свет должен бережно выхватывать из темноты какие-то драгоценные детали: не ваши губы, бедро, грудь с такими белыми шрамами на чуть смугловатой коже, – а если так беспощадно, то это просто какая-то пытка светом. Нельзя так.

«Окропиши меня иссопом и очищуся, омыешь мя, и паче снега убелюся».

В это время в парикмахерскую заглянул какой-то молодой человек и сел ждать в коридорчике.

– Вы тоже стричься? – крикнула Кипнис в коридор.

– Ну да, – сказал как-то невнятно этот парень. – А что же еще?

– Хорошо, тогда ждите, мы скоро.

Он вышел под акации, и через окно было видно, как стал звонить куда-то по мобильному телефону, потом опять вернулся и сел.

Она уже закончила, с удовольствием оглядывая то, что ей удалось сделать с моей головой, и это, в самом деле, было неплохо, хотя все равно красавцем меня сделать было нельзя; она сняла простыню, и бывшие мои волосы бесшумно слетели на пол.

– Наклонитесь к раковине, я помою еще раз. Интересный рассказ про вашего папу, но наш папа – он не такой.

– Это еще не все, – сказал я, подставляя голову под струю.

И снова теплая волна, снова целомудренная ласка, которой больше не будет потом уже никогда. Она снова вытирала голову полотенцем, и мне, честное слово, было жаль, что все уже кончилось, а сын ее смотрел на меня в зеркало очень внимательно, ожидая окончания рассказа.

– Ну, потом я пришел домой, – начал я, и тут мне пришлось заговорить громче, потому что она сушила мои волосы феном, и он сильно жужжал. – Я пришел домой, мама посмотрела на меня и спросила, где мы были на этот раз с папой. Я рассказал, ужасно гордый собой. Она сказала: «Все ясно, поехали». Мы-то жили здесь, в старой части, а поехали в микрорайон, и там всю эту роскошь остригли, там самая обычная тетка в обыкновенной парикмахерской перестригла меня под полубокс, как всегда, это значит – сзади почти под ноль, спереди чубчик, уши врастопырку, и все дела… А отец этого не видел, потому что он к тому времени уже уехал в аэропорт, я ему даже и не рассказывал об этом никогда, и в школе, и вообще никому никогда не рассказывал, вот сейчас тебе первому.

Татьяна Кипнис выключила фен, и я постарался показать мальчишке в зеркало, как это было, с ушами.

– Зачем она это сделала? – спросил он.

– Не знаю, – сказал я. – Вернее, теперь понимаю, но я бы тебе не смог сейчас это объяснить. Как-нибудь потом, может быть. Сколько с меня?

– Триста рублей, – сказала она, и я дал пятьсот.

Надо было надеть плащ и уходить.

Она уже почти забыла про меня, она сказала сыну:

– Я бы тебя проводила до дома, но, видишь, у меня еще клиент.

– А если они меня там караулят?

А у нее тут было не такое