Белая карета - Леонид Васильевич Никитинский

– Ишь ты. Рыжий. Ладно, оставьте его пока, у меня для вас сейчас есть другая работа. А пацана мы теперь поймаем и так. Быстро!..

Напоследок тот, которому я ставил подножку, еще раз от души ударил меня ногой в живот, и я опять отключился.

Когда я пришел в себя, свет в комнате не горел – значит, они выключили его, когда уходили. Желтые деревья за окном отражали немного света из соседнего окна, и в этом свете листья их были совсем золотые, волшебные. С трудом, но мне все же удалось подняться. Дверь была заперта снаружи. Я вспомнил, что утром видел под столом недопитую бутылку вина, нашел ее в темноте и выпил прямо из горлышка – там оставалось еще прилично. Я пошарил во внутреннем кармане пиджака, висевшего в шкафу: билет и бумажник были на месте – все-таки в этом городе еще не было настоящих профессионалов. Достав сигареты, я закурил – голова у меня закружилась после затяжки, но потом это прошло и стало получше.

Надо было уходить и надо было придумать как. Я не сомневался, что что-нибудь придумаю, ведь они не знали, что я теперь умею летать. Я лист, оторвавшийся от ветки, у которого еще есть шанс улететь довольно далеко.

Я вышел на балкон пятого этажа, перегнулся над перилами и заглянул через разделявшую балконы перегородку в соседний номер, где горел свет. Там на кровати, прямо на покрывале, лежала в платье и в колготках одна из медсестер и курила, пуская дым кольцами в потолок. Я только никак не мог вспомнить, Наташа это или Люся.

Я даже собрал сумку, надел пиджак, перелез к ней на балкон и вошел в открытую балконную дверь. Она смотрела на меня с кровати спокойно.

– Привет, – сказал я. – Тебя, кажется, Наташа зовут?

– Нет, я Люся.

Я вчера и не заметил, какие у нее длинные ресницы.

– Ты ждешь Брюхова?

– Да, но он не любит, когда кто-то остается у него в номере.

– Значит, ты здесь работаешь медсестрой. А моя мама тоже здесь когда-то работала физиотерапевтом.

– Как ее звали?

– Маргарита Борисовна.

– Ну конечно, я ее помню, – сказала Люся, привстала и сунула ноги в лодочки, чтобы погасить в пепельнице на тумбочке бычок. – Хотя я тогда еще маленькая была. Твою маму еще потом нашли разбившуюся в ущелье.

Я присел на стул и сказал:

– Ну да. Она ни в чем не виновата. Это я, наверное, виноват.

– Никто ни в чем не виноват. Это просто так жизнь сложилась. Моя мама была рентгенологом. А я, видишь, не выучилась. Не успела. – Она хлопнула ресницами, закурила новую сигарету и сказала: – Я слышала через стенку, как тебя там били. Очень больно было?

– Да ничего. Ты тоже ни в чем не виновата, Люся. Спасибо тебе.

– Да ладно, – сказала она.

– Ты им не говори, что я ушел через твою комнату.

– Да что ж я, дура? Я вообще сейчас в другую перейду, не все ли равно, где ждать, пока он соблаговолит тебя трахнуть? Пусть думают что хотят. Правильно?

– Ну да, – сказал я. – Они – это они, а мы – это мы.

– Да. Но если ты пойдешь по коридору, то там охранник сидит.

– Я спущусь по задней лестнице и вылезу через окно туалета, я здесь все знаю, у меня же тут мама работала, ты не беспокойся.

– Может, ты тоже хочешь это самое? – Она посмотрела на меня и тронула рукой пуговицу. – Я бы лучше с тобой…

– Нет, спасибо, мне надо идти, не обижайся.

– В самом деле, а то вдруг они вернутся. Я выйду с тобой и перейду по коридору в другую комнату, попрошу у охранника зажигалку.

Может быть, если бы в этот вечер ему вздумалось оставить Наташу, а не Люсю, та бы закричала и вызвала псов. Нет, они не взаимозаменяемы, никто не взаимозаменяем. Хотя, наверное, и с Наташей получилось бы то же самое, потому что они – это они, а мы – это мы.

Я спустился по задней темной лестнице, проскользнул на первом этаже в туалет и вылез через окно, как когда-то делал и раньше. Дальше надо было по дереву через забор, высокий и с острыми пиками вокруг этого лучшего из всех здешних санатория, но мне мешала сумка, а тело болело от побоев, и я все-таки свалился с той стороны, расцарапав лицо о куст. Но это было уже неважно, и дальше, миновав полосу леса, я вышел на шоссе и пошел в город. Тут мне уже ни к чему было прятаться, потому что черную машину я мог увидеть издалека, а центр вечером оказался оживленным, почти как в те, старые времена. Горели фонари на бульваре, в кафе жарили шашлыки, из разных заведений раздавалась одна и та же музыка: «Любила – забыла – ля-ля», девушки прогуливались с парнями и дамы с отдыхающими. Это же жизнь, такая праздная жизнь, вершина и цель всякой органической жизни вообще, не так ли.

Я даже зашел в музыкальный ларек и купил диск Цоя, который обещал Антону. Потом я открыл своим ключом парикмахерскую, надел плащ, вечером уже совсем не лишний, и положил в карман пистолет. Я бы сейчас с удовольствием перестрелял их всех, но я от души надеялся, что больше он мне никогда не понадобится.

Дом тети Гали я нашел без труда; в окне горел свет, и я постучался у двери. Мальчишеский голос спросил с нетерпеньем:

– Дядя Бэн, это вы?

– Да, это я, открывай!

Дом был старый, все в нем было уже криво и косо, но в нем был налажен уют, чей-то чужой, но такой, в который ты сразу врастаешь тоже, потому что он знаком тебе с детства, еще с того возраста, когда ты даже не знал, что вот это называется диван, а вот это – лампа. Мне уже остро, с тоской не хотелось отсюда уходить, хотя я понимал, что все равно скоро придется. На ней был такой же ситцевый халат без рукавов, в каком она меня утром стригла, – наверное, в парикмахерской их было два, а домой она зайти не решилась, – а сверху была наброшена широкая подружкина шаль. Антон спросил, глядя на мое поцарапанное лицо:

– Они вас били?

– Нет, что ты, мы просто поговорили, правда, довольно жестко. А это я по дороге у вас тут упал.

– Я сразу стер все телефоны, как вы велели, – объяснил он, показывая на мой мобильный, который лежал на столе под абажуром, – там высветился местный номер, и я подумал, что это вы уже купили новый