Слова в песне сверчков - Михаил Борисович Бару

видимо, мучает бессонница, и он решает открыть рот. Рот пусть и не сразу, но открывается, мужчина, с трудом поворочав в нем пудовым языком, выталкивает имя своей спутницы:

– Марин… – и замолкает.

Женщина, не открывая глаз, отвечает:

– Я прошу тебя, Саш, как человека прошу. Ну не дыши ты в лифте! Люди же, бл…

– Не могу, – отвечает Саша. – Рот дышит… – и закрывает глаза.

Кто их там потом разбудил и сказал, что на четырнадцатом лифт стоит ровно полминуты, – не знаю. Я вышел на седьмом.

* * *

– Нет, я так не могу! – крикнула девушка в телефон и рубанула воздух свободной рукой. – Я должна понять, что у меня с головой! – Она сделала паузу и сказала задумчиво: – Вдруг мне надо покраситься…

* * *

В садоводческий центр «Мир увлечений» заходит мужчина, подходит к прилавку и, наклонившись к продавщице, тихо, доверительно ее спрашивает:

– Девушка, у меня на листьях мучнистая роса. Что делать? Может, каких‑нибудь капель на ведро воды…

При этом мужчина нервно проводит по рукам ладонями – точно счищает эту самую росу.

– На себе не показывайте, – точно так же доверительно и тихо предупреждает его продавщица.

* * *

– Как я живу? – спросила женщина за соседним столиком своего визави и начертила в воздухе вилкой, на которой был наколот листик салата, что‑то вроде мертвой петли. – Как я живу, милый… – Она осторожно сняла полными губами листик с вилки и стала задумчиво его жевать. – Я живу, Санечка, как телефон с двумя симками. Одну симку зовут Сережа, а другую Максим Леонидович. – Затем дожевала салат и спросила своего спутника: – А может, мы Ларисе Петровне еще коньячку?

Мужчина поднял вверх руку и стал делать знаки официанту.

* * *

– Как, ну как можно было умножить периметр на площадь! У меня это просто в голове не укладывается! – сказала строгая на вид женщина в очках девочке лет четырнадцати в точно таких же очках, но поменьше.

Девочка молчала.

– Что же дальше?! – продолжала женщина перекрывающим стук колес громким голосом.

Девочка стояла, низко опустив голову, не шевелясь. Белые треугольные меховые уши на ее шапке были прижаты к голове.

– А дальше ты кое‑как доползешь до конца школы и станешь красить заборы, – разговаривала сама с собой мать. – Ты даже замуж не выйдешь с таким убогим приданым по геометрии.

Девочка еще помолчала, вздохнула тяжело и произнесла:

– Я тебя понимаю, мам. На твоем месте я бы тоже меня убила.

Они обнялись и проехали две остановки молча. Потом объявили «Боровицкую», мама схватила дочь за руку и стала решительно прокладывать путь к дверям вагона.

* * *

– Колокольня, – сказала девочка с торчащими в разные стороны косичками, – это такая церковь с колоколами. Люди сначала загадывают желание, а потом звонят, чтобы оно исполнилось.

* * *

В антракте, в буфете, высокая статная женщина взмахнула половинкой эклера и сказала мужу:

– Как хочешь, а оркестр прекрасный. Я заметила – ноты есть даже у барабанщика.

Она аккуратно, чтобы не размазать губную помаду, откусила эклер, прожевала, вздохнула и добавила:

– Как бы я хотела похудеть вон до того брючного костюма… Не верти головой – я сказала это не тебе, а себе.

Она доела пирожное и на мгновение прикоснулась к губам салфеткой.

* * *

– Пил Вова по-черному, – сказал мне сосед. – А ему нельзя – он дальнобой. Дали Вове друзья адрес какой-то бабушки в Башкирии, которая умеет заговаривать от мужских болезней. Он и поехал. Подержала его бабушка за руку, пошептала что-то, налила в рюмку воды, велела ему выпить и все. Заговорила, значит. И как отрезало. Год не пьет, два не пьет, пять лет не пьет. И тут случайно узнал он, что бабка, которая его заговорила, померла. То есть разговорить его обратно теперь никто не сможет и, значит, всю оставшуюся жизнь ему не пить. Он, конечно, хорохорится, смеется, мол, все труха и чешуйки, но на его месте я бы удавился.

* * *

Мама, которой, слава Богу, уже восемьдесят три года, каждый раз, когда мы с ней видимся, говорит о своей скорой смерти. Уже много лет она ведет эти разговоры. Сначала перечисляет все свои болезни, а когда я предлагаю их лечить, отказывается, говоря, что лечение в ее возрасте уже не имеет никакого смысла, что пора и честь знать, и вообще, там, наверху, ее давно разыскивают с фонарями, что таблетки у нее уже лезут из ушей, что к врачам она ходит почти каждый день, как на работу, что нам будет легче, когда она наконец… Сегодня сказала:

– В этом году я от вас уйду…

Замолчала, подумала немного и продолжила:

– Нет, в этом году, наверное, не получится, но уж в следующем году точно.

* * *

В подземном переходе на «Пражской» возле ларька с посудой стоит молодая женщина с сыном лет семи-восьми. Ей трудно стоять – мимо идут люди и постоянно толкают ее и сына, но она стоит и неотрывно смотрит на разноцветные тарелки, на блюдца с голубой каемочкой, на рюмки с золотой и серебряной, на хрустальные графины без всяких каемочек. Сын, не глядя на мать, теребит ее за рукав пуховика и монотонно бубнит:

– Мам… ну, мам…

Мать не отвечает. Она и не может ответить. У нее занят рот – она смотрит на тарелки не только глазами, но и открытым ртом. Наконец она с большим трудом отрывает взгляд от витрины, закрывает рот, потом снова раскрывает его и раздраженно спрашивает сына:

– Ну, что?!

Тот поднимает на нее глаза:

– Не заглядывайся.

И тут же их опускает.

* * *

Утром возле дома в палисаднике возилась старушка-консьержка, выпалывая сорняки, выросшие на клумбе с бархатцами. При виде меня она кряхтя разогнулась, и мы поздоровались. Старушка показала морщинистым пальцем на небо, где собирались угрожающего вида тучи, и сказала:

– Между тучами и морем вся херня и происходит.

Секунду подумала и прибавила:

– То как зверь она завоет, то заплачет как дитя.

Я кивнул в знак согласия и пошел на работу.

* * *

За соседним столиком громко звякнула чайная ложка, и пухлый розовощекий юноша сказал своей тонкой и почти прозрачной спутнице с пучком, напоминающим растревоженный муравейник:

– Все равно никто тебя не будет любить так, как я.

И прикрыл ладонями свой непослушный румянец на щеках.

– А мне и не надо так, как ты! – в сердцах отвечала ему девушка. – Как ты, я и сама могу.

И поджала губы.

Они посидели еще немного, допивая остывший капучино, юноша расплатился, девушка взяла его за руку, и они