Утесы - Дж. Кортни Салливан

от нашего две индианки в народных костюмах торговали корзинами. Увидев женщин, я ахнула: на них были платья из оленьей кожи с бахромой на подоле и рукавах, а горловина расшита бисером. На головах красовались высокие заостренные колпаки. Корзины украшал орнамент из цветов, солнц и птиц с красно-синим оперением.

– Не надо таращиться, дитя, – осадила меня сестра Флоренс, но я ничего не могла с собой поделать.

Приближаясь к прилавку индианок, люди нервно хихикали, будто подначивали друг друга подойти. Они шептались и показывали на женщин пальцем. Мне стало их жалко.

Впрочем, те, кто покупал наши товары, тоже посмеивались над нашей старомодной домотканой одеждой. Мы были для них такой же экзотикой.

Я пыталась сосредоточиться на торговле, но краем глаза наблюдала за публикой. Мимо прошла мать с двумя дочерьми примерно моего возраста; они держались за руки. Пара с младенцем в коляске; мужчина нес в руках кучу рождественских подарков. Юные супруги с восторгом обсуждали, как катались сегодня на санках.

Когда мы вернулись в деревню, я заплакала.

В первую субботу месяца дети исповедовались сестре Флоренс, перечисляя все свои грехи. Я призналась в желании сбежать из общины и заявила, что не гожусь в шейкеры. Шейкерская исповедь не предусматривает отпущения грехов. Само покаяние должно приносить облегчение. Пред лицом добродушного молчания сестры Флоренс я еще сильнее осознала свою ущербность. Я поняла, что не смогу остаться.

С того дня перед сном мы с сестрой шепотом строили планы, как нам вырваться на свободу. Мы решили: когда мне исполнится восемнадцать, мы уедем вместе. Эмили не покинет общину первой, а подождет два года. Она хотела выйти замуж и завести кучу детишек и собственный дом. Мечтала о свадьбе, белом платье и шелковых перчатках.

Мне же никогда не было дела до мужчин. Я жаждала другого. И даже не знала, как это объяснить. Я мечтала распоряжаться собственной жизнью и жить там, где смогу сама решать, как мне быть. Но где найти такое место, я не знала.

В шестнадцать лет я покинула детское общежитие и переселилась в женское, где к тому моменту уже жила Эмили.

Ей тогда исполнилось восемнадцать. Период ученичества сестры подошел к концу. Мы планировали, что она дождется моего восемнадцатилетия. Но за эти два года с ней что-то случилось. Я так и не поняла, что именно и почему. Эмили решила, что все-таки верит во второе пришествие, и, когда настала пора уезжать, захотела остаться. Она подписала договор и поклялась провести в Общине Субботнего озера остаток дней.

Мне пришлось покинуть сестру. Мое сердце было разбито.

Дорога до Портленда, куда я добиралась на поезде, заняла час. Благодаря доброте одной из бывших сестер шейкерской общины я нашла работу швеи на фабрике соломенных шляп с жалованьем четыре доллара в неделю. Проживание и стол предоставляли бесплатно. Хозяин фабрики любил нанимать бывших шейкеров: мы отличались дисциплинированностью, дотошностью и добросовестностью. До поступления на фабрику я не знала, что первый месяц буду работать бесплатно, на испытательном сроке. Не знала и о том, что меня поселят в комнате, смежной с хозяйской спальней. Хозяин с женой скандалили сутки напролет. Их крики вгоняли в ужас. В общине никогда не повышали голос.

Хозяин хвалил меня за ловкость и расторопность. Скоро он назначил меня работать по субботам в свою шляпную мастерскую. В свободное время я пришивала шляпные ленты на дому. Другой жизни, кроме работы, я не видела. По воскресеньям девушки с фабрики ходили в храм, но я не знала, какую церковь мне лучше посещать, поэтому сидела дома, читала Библию, писала письма сестре и отсыпалась. По пути на работу проходила мимо верфей, дыша смоляными парами; этот запах стал новым неприятным дополнением к моей жизни, как и сквернословие, и песни матросов в пабах, мимо которых я проходила на обратном пути, цепенея от ужаса.

По субботам я работала в шляпной мастерской бок о бок с двумя местными девушками. К ним заходили подруги и клиентки и нередко засиживались часами, обмениваясь сплетнями. Я никогда не видела ничего подобного. Прежде казалось, что именно этого мне не хватало – возможности свободно разговаривать. Но теперь я усматривала в этом лишь пустую трату времени. Разговоры женщин часто бывали жестокими.

Однажды в мастерскую пришла женщина с синяком под глазом. Сказала, что упала, шагнув к колыбели плачущего младенца в темноте. Женщины захлопотали над ней, мол, с кем не бывает. Но когда она ушла, с большим злорадством принялись обсуждать ее никчемного мужа-пьяницу, наградившего несчастную этим синяком.

Я вспомнила избитых женщин, приезжавших в Общину Субботнего озера, чтобы спастись от подобных обстоятельств. Вдов, оставшихся без средств к пропитанию. Наконец я смогла облечь в слова то, что чувствовала уже давно: мужчины представляли для женщин угрозу. Женщинам приходилось искать или строить убежища, где им бы ничего не угрожало. Для многих таким убежищем становилась шейкерская община. Шейкеры сулили женщинам стабильность и покой. В общине их никто не осуждал. Тогда, в шляпной мастерской в Портленде, я ощутила глубокую гордость за свою общину, хотя сама ее покинула, и поняла, что всю жизнь меня окружали по-настоящему добрые люди.

Дважды в месяц в мастерскую заходила женщина по имени Агнес Фостер. Она вела колонку в газете «Истерн аргус» и после мастерской шла в редакцию.

Агнес завораживала. Она была самой высокой женщиной из всех, кого мне доводилось видеть, и прямой, как фонарный столб. У нее имелось собственное мнение по всем вопросам. Она вечно направлялась то в лекторий, то на собрание общества трезвости в новой городской ратуше и всегда несла в руке книгу. Узнав, что я воспитывалась у шейкеров, она тут же попыталась вовлечь меня в дебаты. Год назад, сказала Агнес, ей довелось посетить конференцию по правам женщин в Сиракузах, штат Нью-Йорк. Выступавшая там активистка Харриот Кеция Хант назвала шейкеров одними из первых поборников равноправия и женского образования. Агнес заинтересовалась и стала изучать вопрос. Она восхищалась шейкерами, но ей все же было любопытно узнать мое мнение: можно ли считать их христианами, раз они не верят в Святую Троицу, непорочное зачатие, воскрешение и так далее.

Мне никогда не задавали таких серьезных вопросов. У меня раскраснелось лицо, я не знала, что сказать в свою защиту. Впрочем, что мне было отстаивать? Я никогда не ощущала себя настоящим шейкером. Те считали прочие виды христианства делом рук Антихриста. Они не стесняясь провозглашали себя единственными истинными христианами; так стоило ли удивляться, что другие христиане тоже считали истинными верующими себя, и только себя?

– Шейкеры стремятся возродить примитивную церковь,