Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

– Понимаешь, булочка… Мы с твоим папой… – Мама мнётся, опускает глаза, ёжится. Я тоже ёжусь. Когда мы вообще последний раз говорили о папе? При чём вообще тут папа, когда я спрашиваю о Вите? Хотя и Витя-то мне подвернулся случайно, я хотела спросить совсем не это.

– Ох, может быть, ты помнишь, в какой-то момент у него начались эти командировки? Ну скажем так… Это были не совсем командировки.

Смотрит на меня с тревогой. Всё в порядке, мам. Я давно догадалась. Не говорю, просто киваю ей: всё хорошо, продолжай.

– В общем, я сразу поняла, сразу знала. Он первый раз сказал за неделю до твоего дня рождения. Это было… Он уходил с утра, собирался уже в прихожей и сказал. Мне, говорит, в пятницу надо будет уехать. Дней на пять, может семь. Я сразу поняла. Всё сразу поняла. Даже сказать ничего не смогла, просто кивнула и стояла, смотрела. – Мама теребит в пальцах кружевную каёмочку скатерти, белоснежной, накрахмаленной. На меня не смотрит, будто оправдывается, и от этого неожиданного неравенства мне тоже неприятно и не хочется смотреть на неё сверху вниз. Зачем нам говорить о папе, для чего это вообще?

– Прямо помню, как он шнуровал эти ботинки коричневые, всё смотрела, думала, надо шнурки постирать, когда приедет. Ещё в куртке что-то искал так долго… Всё так медленно, медленно, просто бесконечно… И ушёл. А я прямо там, в прихожей, села на пол и зарыдала. Рыдала, рыдала… Я сразу поняла, что это всё, что там уже всё серьёзно. До этого тоже были моменты, но я всё старалась не думать… И это всё перед твоим днём рождения. Это была… среда, получается, уехал он в пятницу, а день рождения твой, значит, во вторник. И вот я сидела и рыдала, за себя и за тебя.

Я совершенно сбита с толку внезапной маминой откровенностью. Видимо, так же, как она сбита с толку моим непривычно прямым вопросом. На самом деле я хотела спросить что-то вроде: «Как понять, что это – твой человек?» или «Как определить, что это – любовь?», но спросила вместо этого: «Почему из всех хороших людей ты выбрала Витю?» Я этого не хотела, я вообще ничего такого не имела в виду, но вышло грубовато.

– И решила удержать его дома, сколько смогу. В конце концов, она где-то там уже есть. Какая разница, знаю я про неё или не знаю? Разводиться он не предложил. Тебе шесть. И я выбрала… ну получается, просто не видеть. Он уезжал, приезжал. Я видела, как ты его ждёшь, и говорила себе, что это для тебя. Что у нас семья, у тебя отец. Так оно и было, на самом деле. А он даже скрывался не сильно. Мы не обсуждали, конечно, но я много чего знала. Знала, как зовут, какими духами пользуется, ну всякие такие мелочи. То в машине что оставит, то оговорится. Он тоже, конечно, знал, что я знаю. Я один раз даже… – Мама улыбается, как будто это приятное воспоминание. – Подарок ей передала. У него в машине всё время были фантики от этих конфет… с орешком такие. Я сейчас думаю… Думаю, в общем, что специально она их оставляла. А я видела, конечно, всё время находила эти её послания. И вот я как-то в магазине на эти конфеты наткнулась и купила. Я сначала даже их спрятала в шкафу. А перед очередной его… командировкой сунула ему в сумку. Не знаю даже зачем.

Я смотрю на маму и мучительно пытаюсь склеить свои воспоминания о родителях тогда и то, что мама говорит сейчас. Я помню эти фантики… Помню, как-то у папы в машине на них смотрела и обижалась, что он без меня конфеты тут ест один. А вот, оказывается, не один. Я думала, он не подумал обо мне, когда ел конфеты, а он вообще обо мне не думал.

– Мы так прожили почти три года. А потом…

– Она забеременела.

Я знаю. Я предпочитаю этого не помнить, но знаю, что есть ещё одна девочка. Папа сам рассказал, лет восемь назад.

Нет, про то, что я предпочитаю не помнить, – это тоже неправда. Я предпочитаю не думать, но помню в деталях: я сижу у него в машине, сзади, жду свой молочный коктейль, о котором мы не скажем маме, папа разглядывает рекламу на баннере, говорит задумчиво: «Лиза фанатеет от этого мультика». Я спрашиваю, кто такая Лиза, папа отвечает, что это другая его дочь.

В окошко протягивают молочный коктейль и пакет с едой, мы паркуемся, папе кто-то звонит, он выходит покурить, и больше мы никогда к этому не возвращаемся.

А ведь у него тогда уже была нынешняя Марина.

Что это был за мультик? Сколько лет сейчас этой девочке? Наверное, в этом году она прошла биссектрису, может, даже пестики и тычинки.

Гремит. Мама кивает:

– Она забеременела. Он долго не говорил. Дома тоже почти уже не появлялся, но не говорил долго, месяца до седьмого. Уж я не знаю… Тогда думала, может, сомневается ещё, передумает. Сейчас кажется… Что просто боялся разговора этого. Не знаю. После Восьмого марта заехал. Через день или два, вроде как поздравить. Ну и сказал. И сразу вещи стал собирать. Ну что оставалось из его. А я тебя на кухне учила… делать перцы фаршированные. – Мама ахает от неожиданного, без времени на подготовку, прямо вместе с молнией, удара грома, поправляет будто потревоженную им причёску, если можно так назвать скучную, начинающую седеть косу, в которую она прячется всё чаще и чаще. – Почему-то мне тогда показалась, что главное – тебе не видеть, как он собирается. Вроде и ясно, что ты всё равно узнаешь, поймёшь… Но я, знаешь, как эти утки или куропатки, как их там… ну, в общем, подальше птенца отвести. И пока мы с тобой эти перцы… Всё собрал, прямо всё. И носки свои дырявые… Отдельно лежали у меня, зашить хотела. И диски с фильмами, которые ему дарили. И фотки из альбомов повынимал свои. А зеркало-то, самое смешное, оставил! У нас было два одинаковых зеркала. Это мы в первый год ещё купили, когда ещё в старой квартире жили. В ванную зеркало нужно было. И он сказал: купим два, чтоб делить удобно было, если что. И вот зеркала-то оба и оставил. Оно, второе, так и лежит где-то на балконе ведь.

Через боль, как на