Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

– На шестьдесят седьмой день у него обнаружилось что-то более серьёзное. Дальше не помню. Наверное, в какой-то момент я осознанно выбрал не помнить, но сейчас в этом месте на самом деле белое пятно. – Ян встаёт, делает несколько шагов от меня, потом поворачивается и садится опять. – Надеюсь, ты понимаешь, что я всё это рассказываю только потому, что действительно тебя… Тобой дорожу.

Он смотрит на меня внимательно, вглядываясь в тени на моём лице, и я снова молча выдерживаю этот взгляд. Счёт всё ещё в мою пользу. Ян отводит глаза.

– А мне очень нужен был друг. Такой, который никуда не денется, не исчезнет через неделю, как все, абсолютно все остальные вплоть до моих родителей.

Он спохватывается и хлопает себя по карманам – действительно, мы катастрофически долго не курили для такой сцены. Шершавый щелчок зажигалки освещает его лицо – серое, уставшее, постаревшее. Ресницы пляшут чёртиками, задевая самые колечки кудрей – руки трясутся. Он подносит зажигалку к моей, уже пристроившейся в зубах, сигарете – обычно так не делает. Мы встречаемся взглядом, и он пробует даже изобразить что-то, что должно было быть улыбкой.

– Знаешь, я ведь даже не помню, как его звали на самом деле. – Он снова отводит глаза, утыкается взглядом куда-то в измученную за день песочницу. – Кирилл… это имя врача. Был там один, молодой, наверное ординатор или интерн, не знаю, как у них там это всё… Красивый такой… Он и правда музыку писал. Мы много общались, ну больше, чем с кем-либо из врачей. Он всегда после обхода заходил ещё поболтать, почему-то именно ко мне в палату. Ну а дальше…

Он встаёт, идёт к песочнице, всё ещё не отводя от неё глаз. Собирает и аккуратно раскладывает прикопанные и брошенные игрушки на бортике – грабельки, машинка, несколько формочек без формы, – невидимые, то есть от меня. Снова берёт грабельки, что-то чертит ими на песке.

Потом встаёт, отряхивается, прислоняется к горке, немножко, как будто расслабившись, словно всё самое сложное уже позади, выдыхает:

– Всё яркое, что есть у тебя в больнице, – это то, что создал ты сам. Просто иногда получается настолько ярко, что потом уже тяжело от этого отказаться. Мне нужен был друг. А ещё лучше брат – узы, которые нельзя разорвать. Вот, в общем-то, и всё.

– Всё? – Я впервые подаю голос, сама удивляясь, как гулко и непривычно он звучит. Я остаюсь сидеть на своём заборчике, но встаю, распрямляюсь, становлюсь даже немножечко выше его.

– Мы же не будем опускаться до ковыряния в деталях?

Я пытаюсь разместить всё это в голове, но пока не выходит. Не выходит пока даже просто поймать, удержать, рассмотреть хоть одну из дребезжащих мыслей. Говорю то, что не могу не говорить:

– За что ты так со мной?

– Брось. – Он ещё тёмный, чужой, но уже проступающий знакомыми чертами. – Я не хотел как-то обидеть или запутать именно тебя. Ты сама задавала столько вопросов, что было неловко уже всё это останавливать.

Запутать, запутать – верчу это слово и отпускаю обратно.

Я действительно задавала много вопросов, я действительно зацепилась за первое упоминание брата, действительно раскачала этот маятник.

Но зачем же было?..

Не спрашиваю, понимаю. Как и в какой момент он должен был сказать мне: «Хей, кстати, брат на самом деле вымышленный»?

Но ведь есть вещи, про которые он требовал никогда не упоминать?

Тоже ясно: Кирилл – это ведь не плохие воспоминания, о которых вспоминать неприятно, – наоборот.

Все вопросы, которые я мысленно ощупываю, или не подходят сейчас по масштабу, или я и сама понимаю ответ.

Но всё-таки!

– Как я, по-твоему, должна к этому относиться?

– Принять и забыть? – Он ковыряет наверняка всё ещё трясущимися пальцами облезающую скорлупу горки.

– Это уже не про тебя и… – Я спотыкаюсь, чувствуя себя немножко сумасшедшей, но подбирать слова сейчас будет ещё хуже, – него. Это про тебя и меня.

Ян с удивлением поворачивает ко мне голову:

– Ты что, хочешь извинений?

– Ну…

– Я не должен извиняться перед тобой, Кам. – Он говорит всё ещё мягко, лирически, но уверенно. – Я не причинил тебе зла, не навредил, я даже, – лёгкая, чуть заметная запинка, – не врал тебе. Я просто не разъяснил тебе некоторые детали. Ты хотела подробностей, я не хотел рушить магию. Жаль, что мы не остановились раньше.

Мы долго молчим, несколько раз переходят из рук в руки бутылка, пачка, зажигалка. Я перебираю слова, вопросы, чувства, но ничего не могу собрать. Что-то как будто не так, как будто не сходится, но я не знаю что. Размораживаюсь, как мясо: снаружи всё уже созрело и отмерло, но внутри ещё прячется ледышка.

Не чувствую ни боли, ни обиды, ни разочарования – только смятение, только глупый, никуда не ведущий вопрос: «И всё?»

Я встаю, чтобы выкинуть бутылку, и она с грохотом исчезает в чёрном колодце мусорки. Что-то ещё тускло поблёскивает на дне, я цепляюсь взглядом и всматриваюсь в тёмную гущу.

Ян подходит бесшумно, и я чувствую его руки на своих плечах. Мягкое, почти нежное касание.

– Пойдём домой.

Глава 11

Сосиски – это, конечно, безапелляционный фаворит всех школьников. Дают их обычно вместе с тушёной капустой, которую, разумеется, никто не ест, но вот сосиски – сметали только так. В сосисочные дни, когда каждый норовил перепутать свою тарелку с ещё не тронутой тарелкой соседа, ответственность классного руководителя в столовой многократно возрастала.

Вероятно, поэтому целиковые сосиски давать перестали. Теперь их мелко режут и прячут в капустном месиве. Может, учителя попросили, а может, сосисочный день таким образом добирается и до семей работников столовой.

Теперь у них на первом месте хлебо-говяжьи котлеты. Странный, по-моему, выбор, неочевидный, но конкурируют за них и стар и млад.

Вернее, млад (это наши, то есть младшая школа) – первые в очереди. Я с дежурными захожу в столовую – расставлять чашки и тарелки, сегодня как раз котлеты. Вообще-то, до начала моего рабочего дня ещё три часа, но я больше не могла оставаться дома, сбежала, как только смогла, даже не позавтракав.

Мне не естся. Не спится и не пьётся, разве что курится, и то не от всего сердца. Я как будто не успеваю за временем, не успеваю догнать и осмыслить.

Что это было вчера?

Что это было сегодня?

Встал как ни в чем не бывало, даже чаю мне налил – праздничное роскошество. Билеты пора покупать.

Я, кажется,