Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

растений, сталактитами и сталагмитами протянувшихся друг к другу от пола до потолка, особенное, тропическое течение дня. Дома у мамы я всегда могла со своей кровати с точностью до часа определять время по рисунку солнца на стенах, по розовым ноткам света, по отражению в соседских окнах – конечно, если шторы не закрыты и тем более не сшиты.

А здесь я каждый раз теряюсь, открывая глаза, пытаясь разгадать по причудливым теням положение солнца и вообще время суток.

Но это совершенно точно утро.

Ян потягивается рядом и сладко постанывает, просыпаясь. За окном звонко визжит ребёнок, видимо нас и разбудивший.

– Не приехал? – Я поворачиваюсь к лежащему рядом Яну и чувствую тревогу, совершенно не подходящую только что проснувшемуся человеку.

– Едрит-Магритт! – В сонных, ещё не совсем разлепившихся глазах я читаю осуждение. – И тебе доброе утро!

– Он не приехал? Он же улетает уже сегодня?

– Ох… – Ян стонет и накрывается одеялом с головой. Глухо и устало говорит из-под него: – Приезжал он, приезжал! Под утро, на полчаса буквально. Я выходил к нему покурить. Не стал тебя будить.

– Но мы же договаривались! – Я почти визжу: мы и правда договорились перед тем, как я, не дождавшись, ложилась во втором часу, что меня разбудят, когда Кирилл приедет.

– В следующий раз. – Ян садится, резко одёргивает футболку, смятую, загнувшуюся почти до границ допустимого им самим. – Его, кстати, позвали писать музыку к новому фильму Тарантино. Что-то там про психопата, очередной «Остров проклятых».

Он встаёт, я тянусь за ним, но он жестом останавливает:

– Лежи, подвозить меня не надо, я сегодня к врачу.

И я лежу, раздавленная бетонной плитой, придавившей меня так, что я едва могу вдохнуть.

Зачем, зачем, зачем он сказал вот это про Тарантино, про психопата? Ну зачем было это говорить?

Если бы он этого не произнёс, я, может, тогда вырулила бы, может, как-то ухватилась бы, удержалась, поймала бы равновесие и собралась… Но он сказал, и эти слова почему-то стали критической капелькой, заставившей пролиться всё то, что я так хорошо сдерживала, чему я не позволяла даже думаться, что просто не имело и не имеет права быть в моей голове.

Хотя эта мысль, если быть совсем честной, поселилась у меня не только что, не мгновенно, я, на самом деле, даже и не знаю, как давно с ней жила. Но вот он сказал про врача, отсёк, обрубил возможность дальнейшего диалога, даже не попробовал вырулить, объяснить, дать мне дофантазировать – и этим запустил необратимый, неостановимый процесс.

Я впервые смотрю на рентгеновские снимки опухоли, ядом разрастающейся в моём сознании, сиреной трубящей:

этого

не может

быть.

Так, наверное, выглядит шизофрения, инсульт, припадок: мир стоит на своих двух ногах, трёх слонах, одной черепахе, обыкновенный, прежний, но смотрящему кажется, что матрица сбоит, что швы трещат, что горизонт завален и вот-вот развалится.

Ян выходит из ванной, щёлкнув звонким шпингалетом, кричит мне, что закончилось мыло, ставит чайник на кухне – издаёт правильные, последовательные звуки, которые прямо передо мной разбиваются о прозрачную мягкую стену, не долетая до цели.

Я закрываю глаза и чувствую, как, дрожью пронизывая всё тело, меня настигает мысль, от которой я больше не могу бежать:

так не бывает,

это

не может

быть

правдой.

Дышать тяжело,

словно через подушку,

словно выкачали весь воздух,

словно все эти зелёные растения

решили оставить себе весь кислород,

не делиться больше ни одной молекулой,

ни одним атомом.

И я усилием воли

Заставляю себя дышать:

Вдох

Выдох

Вдох

Выдох,

Это невозможно,

это не может быть правдой.

Ян приходит в комнату за одеждой, говорит какие-то слова, которые мне не удаётся собрать в предложение: настурция, вечер, аптека, билеты, кофе.

Я что-то мычу в ответ и чувствую, что если сейчас встречусь с ним взглядом, то умру, просто в одну секунду окончательно перестану дышать и умру.

То, что он говорил про Кирилла, не может быть правдой.

– Тебе плохо?

Я хватаюсь за этот щит, прикрываюсь им, пытаясь спасти что осталось – да, мне плохо, мне очень плохо, невыносимо, – и прячусь в ванной, сворачиваюсь на полу, открыв воду и только потом заметив, что даже забыла включить свет.

Как давно? С какого момента?

Гремит, звенит, гудит, трещит – на разные голоса рушится мир, тяжёлыми раскалёнными мыслями заставляя меня пробираться всё дальше.

Не прилетел в Москву? Не собирался? Не попадал в аварию? Не переезжал в Штаты? Не…

Хлопает за Яном входная дверь.

Я не могу даже пошевелиться.

С какого момента, с какого сюжетного поворота эта история… даже мысленно не могу произнести слово «ложь» и отчаянно заменяю его хотя бы на «неправда».

Перебираю в памяти все драгоценные камушки: армейский роман, беременная кубаночка, триста шестьдесят пять писем с просьбой о прощении, Гибралтар, Америка, яйца по скидке, Ворнер Бразерс, домработница Луиза с вечно привязанными к ней младенцами…

Что я видела своими глазами?

Фотографии мальчика с клюшкой для гольфа?

Фотографию юноши на стене у его родственников? При которых Кирилла ни в коем случае нельзя упоминать…

Но ведь Ян говорил с ним по телефону, прямо при мне! Буквально вчера, прямо перед…

Я захлёбываюсь новой волной ужаса, барахтаюсь в ней, снова с усилием пытаясь вдохнуть: я никогда не слышала голоса Кирилла, никогда даже не видела звонка на экране.

Сколько я сижу так, чётками по кругу вертя всё, что удаётся вспомнить?

Мне кажется, я уже никогда не выйду из этой ванной, навсегда останусь статуей, замурованным мертвецом, призраком, выходящим раз в год, в день безвинной своей кончины, двадцать пятого апреля…

Двадцать пять – два и пять, я опираюсь на настоящие, точные цифры, вспоминаю, что сегодня обещала встретиться с мамой. Единственный повод, ради которого стоит отскрести себя от пола.

Этот чёрный дым пропитал меня насквозь, въелся в кожу, в кости, заполнил собой каждую пору, не оставляя мне физической возможности думать о чём-либо ещё.

– Булочка, у тебя футболка шиворот-навыворот.

Мамочка, у меня вся жизнь шиворот-навыворот.

Вся душа наизнанку.

– Дочь, у меня к тебе серьёзный разговор.

– Надо было не кофе, а водку купить? – говорю и сама поражаюсь тому, как эта реплика могла попасть в наш с мамой диалог.

Она удивлённо поднимает брови, но даже ничего не отвечает.

Как давно я на самом деле знаю? Знала ли вчера? Знала ли, когда Кирилл покупал билеты? Когда Сашка победил на конкурсе чтецов? Когда я звонила маме поздно вечером, чтобы найти кого-то, кто съездил бы к Кириллу в больницу?

Бестолковые уточки