Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

– Смотри!

Ян в полумраке прихожей придвигается совсем близко, нагибается, чтобы рассмотреть, и я чувствую его тёплое дыхание на своей ключице.

Сейчас, вот сейчас!

Поднимает глаза на меня, ещё секунда, и я поцелую каштановый завиток, пружинкой спускающийся прямо до его ресниц…

– Думаешь детскими татушками как-то уравновесить третий десяток? – Он садится на корточки и развязывает шнурки.

Я остаюсь стоять. Не сейчас.

– Думаю, я уже достаточно взрослая.

Он поднимает глаза, улыбается, ласково говорит:

– Дурочка. – Он начинает развязывать шнурки на моих ботинках. Ужасно, просто невыносимо близко к моим голым ногам, к кромке платья, под которым, спасибо тёплому апрелю, одно только красное кружево.

– Ян, я…

– И я… тебя умоляю, пойди попей водички, прими душ и ложись спать.

И я иду, и пью, и принимаю, и ложусь, и всё ещё изнемогаю от ожидания – это не всё, это просто не может быть всё, не имеет права быть всё.

Он шурует на кухне – убирает, наверное, мои остывшие кулинарные изыски. Пьёт чай, с кем-то тихо разговаривает по телефону.

Уже почти полночь, а папа так и не позвонил.

Изо всех сил стараюсь не заснуть и дожидаюсь своего – он приходит наконец, ложится на своё место, отворачивается к стенке. Одеялом он накрыт только до пояса, я вижу белеющую полоску кожи между резинкой трусов и футболкой, под которой он прячет свои тайны.

Ещё минут пять или десять, пятнадцать, я жду, то проваливаясь куда-то, увлекаемая сном, то снова прислушиваясь к дыханию. Коротко вибрирует телефон. Папа, наверное, – вспомнил всё-таки. Только закончили отмечать с Мариной, и увидел время.

Поворачиваюсь лицом к Яну и начинаю медленный, уже привычный, знакомый путь. Плечо вперёд, шею вытянуть, на пару сантиметров подвинуть таз, немножко доползти ногами – повторять столько раз, сколько позволит наглость или сколько понадобится, чтобы оказаться в его тепловом поле, чтобы лежать и нюхать песочную сладкую кожу, крошечные шоколадные родинки на его безупречных лопатках. Мне хочется стать его геометрической проекцией, развёрткой куба, чтобы соприкоснуться всей площадью кожи, каждым сантиметриком, что у меня есть.

Но сегодня я не останавливаюсь, подобравшись, подкравшись на выверенное расстояние, сегодня я подползаю так близко, что стоит ему только глубоко вздохнуть, как мы наконец соприкоснёмся, сольёмся… Иногда он во сне вдруг перестаёт дышать – какая-то ещё болезнь, он объяснял, – я шепчу ему «дыши!», и он возвращается.

Но сейчас он дышит ровно, размеренно. Я вялым движением, будто сплю, двигаю ногу, прижимая к его ноге, – позволяю себе изредка такое баловство, иногда даже остаюсь незамеченной. Тёплая мягкость мужских волос колючей проволокой касается моей ещё гладенькой голени.

Я делаю следующий шаг: таким же, будто спящим, движением я закидываю руку ему на спину – получается почти объятие. Замираю, но ничего не происходит, и ужас сменяется жгучим, сжирающим, плавящимся в животе желанием.

Тыкаюсь лицом в его затылок, вдыхая самый любимый и родной на свете – после маминого – запах, и расту, увеличиваюсь, заполняю всю комнату, всю улицу…

– Отвали. – Он так резко и сильно отталкивает меня, что я больно влетаю локтем в подлокотник, прямо нервом, и слёзы сразу сами откуда-то появляются, будто только ждали повода. Он видит это и добавляет уже мягче, снова отворачиваясь:

– Отъебись, пожалуйста, и спи.

И судя по дыханию, действительно засыпает сам почти сразу.

Только я не могу.

Сначала тихо, как ниндзя, чтобы он, лёжа всё ещё преступно близко, не услышал, потом громче, не в силах сдерживаться, я плачу. Из глаз – папиного, чуть восточного разреза – одна за другой солёными вяжущими дорожками катятся слёзы, то затекая в уши, то съезжая на шею – щекотно, но совсем не смешно. Это длится долго, бесконечно долго. До тошноты, до больной головы, до мокрых пятен на подушке – я плачу и плачу, от отчаяния и безысходности.

Только когда за окном, у соседнего подъезда, начинает, охнув, кряхтеть мусоровоз – первый предвестник утра, опережающий и солнце, и петухов, и даже, зимой, дворников с их лопатами, – я беру себя в руки. Это больше продолжаться не может.

Так же тихо, как перед этим, я подбиралась к нему, я выбираюсь от него. Сначала из кровати, потом из жизни. Беруши из-под подушки. Книжка на подлокотнике дивана. Несколько тетрадок на столе. Десятка два моих вещей на единственной, всего неделю назад выделенной мне полке. Зарядка в розетке – особенно аккуратно, чтобы не щёлкнула. Мои носки на батарее. Пиджак, живущий на стуле. Платье, сброшенное на пол. Вот и всё, нажитое за четыре месяца. Всё легко умещается в один рюкзак.

Добавляю к этому две баночки в ванной и заглядываю в приоткрытую дверь, ещё раз, напоследок, но сразу отвожу глаза: не выдержу, я этого не выдержу.

Щёлкает снаружи дверной замок, отзывается гудением лифт, неприлично громко для такого часа скрипит открывающимися дверьми.

Когда подъездная дверь, подумав секунду после нажатия кнопки, наконец выпускает меня наружу, оказывается, что слёзы ещё остались. Я, пытаясь отогнать их, вспоминаю про эсэмэску от папы и судорожно достаю телефон, опускаясь на лавочку у подъезда.

Только перечитав дважды, окончательно запутавшись, опухшими, затуманенными глазами я смотрю на имя отправителя.

«Я всё думал, как лучше поздравить тебя. А в итоге дождался до последнего и опоздал. Будем считать, что я поздравляю тебя не с прожитым годом, а с новым, наступившим. Может быть, даже немножко встречаю его вместе с тобой? Будь счастлива и любима, с днём рождения, прекрасная Катрин!» – пишет Рома.

С того момента, как он привез меня в этот дом в ночь после аварии, мы ни разу даже не общались, не считая дежурных реплик при встрече. Но сейчас всё вдруг становится кристально ясно, вдруг совершенно отчётливо прорисовывается выход – просто нужно, чтобы он забрал меня отсюда обратно, увёз куда-нибудь подальше, неважно куда, просто приехал бы и забрал, потому что сама я, кажется, больше не могу отсюда сделать ни шага.

Вместо родного порядка цифр, по которому я привыкла звонить каждый день, на экране отображается новый, незнакомый, дежурно и неловко подписанный «Рома школа физ». Я удивлённо разглядываю эти цифры, слушая гудки – один раз, другой, третий. Рома не берёт.

А вот там слева, над подъездом, за шторкой с глупыми цветочками, за баррикадами из настоящих цветов, спит Ян, спит ещё в той жизни, где я на месте, рядом, где ещё ничего не случилось. Так досыпают последние часы безмятежной жизни рядом с уже