Не совсем так - Полина Олеговна Крайнова

обратном пути: «Видела, как он…», а может и не захотеть, никогда не угадаешь. Удивительно, но внутри ровно, даже с налётом удовлетворения: он никуда не денется. Худшее, в лице Алёны, уже случилось, но вот и она, сверкая пластмассовой диадемой, тоскливо болтает худенькой ногой, сидя за барной стойкой, и не отводит глаз от Яна, которому вообще нет до неё дела. Она трогательно мила в своём демонстративном страдании, даже подружек отогнала.

Через полтора стакана вишнёвого сока, четыре настолько красивые тарталетки, что невозможно определить их содержание, и два похода покурить – я, как мама на детской площадке, жду, когда мой малыш наиграется, и занимаю себя чем могу – я решаю к Алёне подойти.

– Хочешь поговорить? – Умудрённая опытом королева-мать обращается к принцессе, которой никогда не взойти на трон, сколько ни сверкай пластмассовой диадемой.

– Если с кем-то сейчас и говорить, то с тобой. – Идеальной ногой она пододвигает мне стул. Я удачно выбрала момент, пока играет медляк, иначе всё это неловкое нам пришлось бы смешно кричать.

– Видимо, здесь когда-то был мартини? – Чтобы с чего-нибудь начать, я указываю взглядом на пустой бокал со шпажкой, насмерть проткнувшей три оливки.

Алёна едва заметно улыбается и кивает:

– Оливки – дрянь.

– Абсолютно согласна.

Она удивлённо поднимает на меня голубющие глаза и качает головой:

– Ну и ну!

– Что? – Я робею от внимания этой крутой девчонки: у меня трава застряла в зубах? Разлила на себя что-то?

Алёна произносит почти с восхищением:

– Вы даже говорите одинаково. «Абсолютно» – это же его словечко.

Я смущаюсь, как от неожиданной и заслуженной похвалы, но подхватываю:

– Ты катастрофически права.

Алёна издаёт нервный смешок, правильно меня поняв: «катастрофически» – это тоже его словечко.

– Зачем он так делает, Кать?

Столько доверия и уязвимости в этом вопросе! Отмечаю про себя, что она легко и прямо произносит моё имя, в этой прямоте слышится даже что-то от моей Леси…

– Он просто такой. – Бабушка и внучка, учитель и ученик, гуру и последователь: спрашивай, крошка, у меня есть все ответы на твои вопросы – и сейчас я готова ими поделиться.

– И что же мне делать?

– Бежать, пока можешь. – Искренний и очень великодушный совет с моей стороны. – Зачем тебе эти мучения?

Медляк кончается, в перерыве между песнями слышится хохот Яна, начинается что-то громкое и весёлое.

– Пойдём покурим, – говорит Алёна.

– Тебе же нельзя? Связки или что там…

– Пойдём.

Мы пробираемся через зал, и я ловлю на себе взгляд Яна – строгий, осуждающий. Ну знаешь ли! Можно и мне хоть как-то развлечься! Нам, в конце концов, уезжать через двадцать минут.

Телефон вибрирует, мгновенно отвечая на мои мысли: «Кирилл задерживается, ещё пара часов».

Тем более.

Эти пару часов я провожу во вполне приятном обществе Алёны, с которой мы очень быстро перестаём обсуждать того, кто так странно и несправедливо свёл нас, и просто болтаем о жизни. Она оказывается забавной девочкой, немного наивной, балованной, но очень даже приятной. Уже через полчаса мы болтаем о всякой ерунде, о ноготочках, о сериалах – из тех, что Ян не смотрит.

Мы между делом даже обмениваемся роскошными репликами: «Я понимаю, почему он тебя выбрал» – «И я понимаю, почему тебя», и я ловлю себя на мысли, что, несмотря на всю непохожесть, встреться мы в других обстоятельствах, вполне возможно, могли бы стать подругами. Немножко пьяненькая, она даже представляет меня кому-то из подружек, явно и так знающих, кто я: «Это Катя, она живёт с моим парнем!» – и целует в щёку.

Но когда к нам наконец подходит Ян, Алёна мгновенно меняется в лице, снова леденея и надменно косясь в мою сторону. Я с огорчением рассматриваю эту перемену – у неё даже пластика становится как будто немножко другой. Бедная девочка, что он делает с ней…

– Масёныш, пойдём, у меня для тебя сюрприз! – Неловкими движениями Алёна смазывает всё то хорошее и красивое, чем мы украсили этот днерожденский торт.

Ян брезгливо морщится, когда она повисает на нём, прижавшись и закашлявшись от не полагавшихся ей сигарет, но даёт себя увести.

Я ухожу в машину: больше здесь делать нечего. По пути захватываю ещё одну неопределённо-красивую тарталетку и думаю о том, сколько в нас похожего с этой милой дурочкой. Готова спорить, что её папа тоже не поздравил.

Я сижу на капоте и нюхаю тёплый, по-летнему сырой вечер, пахнущий созревающей землёй и первыми цветами, когда на всю эту пастораль наплывает тёмная гремучая туча Яна. Сам догадался, что я жду здесь.

Садится рядом и сразу нападает:

– Ты попрощалась со своей новой подружкой? – Смотрит испытующе, я выдерживаю, потому что упрекать меня этим – слишком. Он отворачивается, затягивается сигаретой, откуда-то появившейся у него, уже прикуренной и успевшей обрасти пеплом. – Ну и хорошо, потому что больше её не будет.

Выжидаю, не решаясь как следует порадоваться:

– Вообще?

– Абсолютно. – Он ухмыляется чему-то и мягчеет. – Хочешь подробности?

– Всегда.

– Она получила главную роль в сериале. – Я вовремя удерживаю во рту: «А мне не сказала».

Ян сразу запечатывает:

– Это мы больше не обсуждаем. А перед этим, представь себе, она просила сделать хотя бы одну фотку, на которой мы бы притворились, что целуемся. Ей, видишь ли, друзьям надо показать.

Вижу, знаю. Представляю грустную Алёну, закатывающую губки в нелепой просьбе, – понимаю, как никто понимаю, – мне и смешно, и жалко её. По интонациям я разгадываю головоломку: приговор она подписала себе не этой просьбой, а новостью про роль. Фатальная ошибка, могла бы и догадаться: Ян не потерпит такого близкого успеха.

– Она сказала, что ты злая и красивая.

– Серьёзно? – Не могу поверить, что такая девушка, как Алёна, могла посчитать меня красивой.

– Не обольщайся, она пыталась мне угодить.

Ян встаёт, щелчком избавляется от докуренной сигареты, и она, потеряв по пути запал и пепел, причаливает на соседнюю машину, в бухту с дворниками в изголовье капота, с весёлым хохотом съехав туда с горки лобового стекла. Он примирительно, как будто перед финальными титрами, говорит:

– Поехали домой.

– А Кирилл? – Получается неожиданно надрывно.

– Он позже приедет, сразу туда.

Хищником за кустами, сужая круги, подбирается ко мне мысль, от которой уже нет сил отмахиваться. Так убеждаешь себя, что выключил дома утюг, что запер дверь, что погасил фары, убеждаешь себя, что не будет дождя, когда уже точно знаешь, что будет.

Ничего не произошло, ничего не произошло, просто не думай об этом, и ничего не будет. Просто прекрати об этом думать.

Но не думать уже нельзя.

В комнате, наполненной множеством