Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

говорил Хухрий. — План жесткий, требования высокие, шевели, значит, мозгами, нарушай, без этого на бобах останешься, народ разбежится. А прибыльную номенклатуру гнали в Речинск, нам дребедень всякую, дулю.

Кто гнал? Муравьева. Это и так было ясно. Она испугалась другого: ляпнет Хухрий о красителях, о той же «Эврике», которая на базе была, но в цех не поступала, куда-то девалась. Куда? Опять же в Речинск. Дернут за ниточку, пойдет разматываться клубочек.

Хухрий, однако, больше ничего не сказал.

Она достала платочек, вытерла лоб — жарко. А судье почему не жарко? Заседателям, прокурору, всем остальным? «Слушайте, товарищи, лето уже, дочку отправила в Крым, время такое, купаются, загорают. Если кому-то жарко, это еще не улика. У страха глаза велики, — подумала она, — мало ли что — Речинск! Никто за ниточку не дергал, и никакой клубок не разматывался. Надо было только понадежней упрятать эту ниточку, замаскировать».

Где тонко, там и рвется, Где тонко? Никто этого не знал — ни судья, ни прокурор, ни Хухрий. Она-то знала. Номенклатуру прибыльную, с точки зрения Хухрия, сосредоточили в Речинске законно. На то и специализация. А по номенклатуре и сорт красителя. Всю «Эврику» туда, в Речинск. Тоже законно. Поймайте-ка Муравьеву! «Не там ловите, — подумала она, — не за тот конец дергаете». Она бы дернула за самую тонкую неприметную ниточку: коль скоро краситель по номенклатуре и «Эврика» — вся, подчистую — закреплена за Речинском, зачем же надо было давать специальное разрешение Рудичу на использование «Радуги»? Поймали! Что скажете, Муравьева? Когда обсуждалось это с Рудичем, она имела в виду подкрепить свое разрешение каким-нибудь веским технологическим аргументом, но ничего убедительного не придумала и отложила это в долгий ящик.

Теперь уж нужно было поторапливаться. Нужна была новая, улучшенная технология покраски — применительно к «Радуге». Нужен был документ — любой, а найдут его технически несостоятельным — невелика беда: не удался инженерный эксперимент, только и всего. Где тонко, там и рвется. Укрепить! Укрепить, чтобы нигде не рвалось.

Пока шел суд, у нее было вдосталь времени на размышления и на конечный вывод, вовсе не обнадеживающий, зато здравый: где тонко, там и будет рваться, как ни укрепляй. «Коль дернут за слабую ниточку, тотчас оборвется, но важно, — подумала она, — отнести этот обрыв на чужой счет, найти подставное лицо. С какой, рассудите, стати директору производственного объединения влезать в мелочную технологию, брать на себя ответственность за то, что целиком относится к функции главного инженера?»

Она могла бы переговорить с Частухиным сразу же после судебного заседания или по пути на комбинат, но тут уж воздержалась от излишней торопливости, выяснила сперва, что есть свободного в рабочем общежитии, а затем по внутреннему телефону позвонила Частухину, чтобы зашел.

Бывали у него и безоблачные дни, но редко, преобладала пасмурность, таким уж уродился — не из породы весельчаков. «Сейчас развеселю, — подумала она, — хотя какое же веселье переселяться из дому в общагу».

— Ну, Славик, твой вопрос подработан, — сообщила она, не слишком торжествуя и как бы между делом. — Конечно, полагалось бы разобраться, что у тебя там за семейные обстоятельства… таинственные, скажем прямо. Да ладно! Комнату получишь. Во временное пользование.

Он молчал, не благодарил; мужик с причудами, по его разумению, вероятно, обязаны были предоставить ему эту комнату, держали специально для него.

— Ты передумал? — спросила она по-прежнему так, между делом.

— Нет-нет, — ответил он поспешно. — Все в порядке. Что в порядке? Ладно.

— Теперь другой вопрос, — перешла она к делу. — Слыхал сегодня? Хухрий уже ищет лазейки. Мы с тобой немного недоработали — по красителям. По «Радуге», в частности. Помнишь, писалось в адрес Речинска письмо? Вдогонку нужно слать рекомендации. Как, почему, какими способами, при каких условиях санкционируется использование «Радуги» взамен «Эврики». Говори сразу, сколько тебе на это нужно?

— Чего? — спросил Частухин.

— Времени, разумеется.

Он присел к столу, а то стоял, не садился.

— Я не специалист, вам известно. — В нем вроде бы нарастало раздражение, но, кажется, угасло. — Попробую, — сказал он виновато. — Покопаюсь в литературе. Ну, месяц.

Не меньше.

Какой там месяц! Ей необходимо было это сегодня, завтра, послезавтра — крайний срок.

Но он был не специалист по этим красителям, специалистом был Хухрий — и не с кого было требовать.

— Месяц? — Она не стала возмущаться. — Даю тебе, Славик, три дня. Согласна на научную фантастику.

Частухин усмехнулся, развеселился наконец-то.

— За три дня, Антонина Степановна, научная фантастика не сочиняется.

— А ненаучная?

Вообще-то с ним нужно было быть поосторожней: он отличался вспыльчивостью — правда, в редкие минуты, — но тем не менее, вспылив, заупрямившись, мог испортить то, что она задумала.

— Ну что ж… — произнес он мрачно. — Пошутим.

— Да нет, какие шутки! Мы должны иметь обоснование. Что вправе пользоваться «Радугой».

Он вдруг обрадовался, словно бы нашел простой и легкий для обоих выход:

— Так мы же и так вправе! Раз выпускают «Радугу» и получаем, значит, вправе пользоваться.

Но, черт возьми, не могла же она сказать ему, зачем ей это нужно! Она и без того говорила с ним, пренебрегая осторожностью.

— Слушай, Славик, — сказала она ласково. — Речь идет не о рядовых изделиях. Речь идет о тех, которые требуют красителей наивысшего качества. Речь идет, наконец, о превентивной мере. Доверься моему опыту, Славик.

Он опустил глаза; похоже было, что смирился.

— Я доверяюсь.

— А если доверяешься, — сказала она, — примем компромиссный вариант. Набросаешь докладную. На мое имя. В общих чертах. Полагаю, мол, целесообразным применение такого-то красителя в таких-то случаях с соблюдением таких-то технических условий. И укажешь, что технология прилагается. Когда сочинишь, тогда и приложим.

Ему этот вариант пришелся, видимо, по душе — сообразил, что дешево отделается: мороки меньше.

— Да такую докладную я могу хоть сейчас.

— Вот и отлично. Садись и пиши.

«А дешево ли отделается, это еще вопрос, — подумала она. — Где тонко, там и рвется; дернут, чего доброго, за эту ниточку в суде, и будет Частухин иметь бледный вид. Докладная есть, технологии нет. Вроде подлога? Да ладно».

Пока он писал, она подумала, что всяких бумажек больше — это мысль! Обширная переписка по поводу Речинска! Всяких бумажек — бесполезных, пустопорожних, даже пускай вздорных, противоречащих одна другой! Распоряжения, указания, рекомендации — побольше! Начнут копать — увязнут; попытаются глубже — потонут. Чем больше бумажек, тем лучше. Видимость бурной деятельности, официальный деловой подход, благие намерения дирекции, максимум внимания Речинску, а если что-то не вышло или вышло не так, это уж издержки производства.

На сегодняшний день вышло-таки кое-что, и она была удовлетворена этим днем.

Просачивалось, однако, вчерашнее, упадочническое. То ли посмотревшись в зеркало, то ли призадумавшись, а это было дома, не на работе, и, стало быть,