Тот Город - Ольга Михайловна Кромер

добавил выключатель. К вечеру костёр был готов, она продемонстрировала его Николаю Ивановичу. Михайлов включил электричество, вентилятор загудел, разноцветно подсвеченные кусочки ткани затрепетали, заплясали, заморгала лампочка, спрятанная внутри бутафорского полена.

— Хорошо, — сказал, потирая руки, Николай Иванович. — Очень хорошо. В таком случае я передаю «Алеко» вам, у меня по «Бешеным деньгам» ещё полно работы. В добрый час.

«Алеко» прошёл с головокружительным успехом. Ося, сидевшая на всякий случай за кулисами, разглядывала в щёлочку зрителей, заполнивших до отказа большой, на шестьсот мест, зал. Женщины в модельных туфлях и длинных платьях, мужчины в костюмах, белоснежных сорочках и галстуках или в военной форме, с орденами от плеча до пояса. Негромкие голоса, шуршание программок и шёлковых платьев, звуки настраиваемых инструментов из оркестровой ямы сливались в так хорошо знакомый и так любимый ею театральный шум, шум предвкушения, шум ожидания праздника. Ей было и хорошо от этих звуков, от возможности послушать оперу, пусть даже из-за кулис, от того, что в этом успехе будет и её часть, но и грустно тоже было, так грустно, как не было уже давно. В лагерной серой обыденности жизнь проходила мимо быстро, тихо и незаметно. За кулисами театра она пролетала мимо стремительно, с шумом и блеском.

Подошла Алла, поющая Земфиру, спросила:

— Полон?

— Полон, — подтвердила Ося. — И такие наряды. Никогда бы не подумала, что в захолустной Ухте…

— А это не из Ухты наряды, — засмеялась Алла. — Это всё трофейное, нам из Восточной Пруссии целый вагон пригнали на нужды театра, вот местные дамы, особенно те, что при мужьях-начальниках, и попользовались. Хотя сейчас и местные портнихи наловчились. А народу много, потому что всё начальство сюда съезжается на премьеры, такими они все театралами заделались, что ты.

— Это же хорошо, наверное, — сказала Ося.

— Не знаю, — ответила Алла, — не знаю. Раньше я тоже верила в великую силу искусства, пока меня в карцер не посадили на неделю за то, что за кулисами целовалась. Посадил тот самый человек, что мне отчаянно хлопал, когда я для него на сцене Периколу изображала. И целовалась я, между прочим, со своим мужем, не с кем попало, так что аморалки тут никакой нет.

— У тебя муж тоже здесь?

— Это мой здешний муж, гражданский, — усмехнулась Алла. — Он скрипач в оркестре. Марик Коган. Мы уже почти два года вместе.

— Завидую людям, которые умеют так отключаться, — сказала Ося.

— Я не включаюсь и не отключаюсь. Я просто решила, что не позволю лагерю убить во мне всё человеческое, я должна сохранить себя на потом, когда лагерь закончится. Всё, пошла, пожелай мне удачи.

За «Алеко» последовала «Свадьба в Малиновке», потом «Гейша». Незаметно Ося сделалась и декоратором, и бутафором, и художником по костюмам. Настоящих костюмов было мало, все ветхие до такой степени, что Ося боялась их лишний раз трогать. Хорошей бутафории — и того меньше. Зато много было обычной добротной одежды, большей частью немецкой, видимо, тоже трофейной. Ося перешивала, перекрашивала, перекраивала. Денег театру отпускали впритык, но даже если бы деньги нашлись, что можно было купить в захолустной Ухте? Заказывали в Воркуте, иногда, если начальство расщедрилось, — в Ленинграде и даже в Москве, потом долго, месяцами, ждали посылок. Приходилось обходиться подручными средствами. В дело шло всё, даже старые зубные щётки и тюбики из-под зубной пасты. Ося разрезала их по длине, тщательно вымывала, высушивала и разравнивала. Из этой блестящей золотой фольги она делала блёстки, бутафорские колье, короны и диадемы, а из вывернутых наизнанку цельных тюбиков сооружала канделябры и люстры. Из старых зубных щёток она вырезала красивые рукоятки для вееров и столовых приборов, а головки со щетиной использовала как застёжки, вставляя их друг в друга.

Со всякой своей идеей она сначала шла к Урбанасу, молчаливому, надёжному Урбанасу, для рук которого не было ничего невозможного. С ним первым она делилась всеми своими придумками, с ним обсуждала идущие спектакли, игру актёров. Он был единственным, кому она рассказала о побеге, с ним она не боялась сболтнуть лишнего, рядом с ним было спокойно и надёжно. Ей казалось, что если бы был у неё старший брат, то он был бы именно таким.

Десятая интерлюдия

После обеда я напросился колоть дрова. Еля проводила меня в большую тёмную комнату, поставила на полку лампу, показала, где топор, сказала, что, если сам не найду дорогу назад, она придёт за мной через полчаса. У неё был очень смешной выговор: вместо «ж» она говорила «з», вместо «ч» — «ц», вместо «я» — «ё», и я понимал её не сразу. Поставив лампу, она помедлила в дверном проходе, спросила:

— В городе у вас в школу записывают, или кто хоцешь приходит?

— Записывают, — удивившись, ответил я.

— Кто попросит, того и запишут?

— Тех, кто близко живёт, кто в этом районе прописан.

— Кто близко зивёт… — повторила она и ушла.

Я поставил на колоду первый чурбак, примерился и рубанул. Чурбак разлетелся пополам. Я поставил второй, вспомнил, что дрова колоть меня учил отец и последний раз я колол их в нашем последнем походе.

— Силы много тратишь, — раздался из темноты знакомый голос. — Так много не наколешь.

— Катька, что ты тут делаешь? — изумился я. — Вдруг полено отлетит, прямо в тебя попадёт.

— Не попадёт, я за брёвнами прячусь, — сказала она. — Я тут всегда прячусь, когда подумать надо. Матери на глаза попадёшь — сразу дело найдёт. Для неё хуже нет, чем сложа руки сидеть. А ты колун просто опусти с разгоном, и всё. Он тяжёлый, с разгона сам расколет.

— А о чём тебе надо подумать?

— О тебе, — сказала она. — О стихах твоих. Это просто так стихи или взаправдашние?

Я замялся. Таких разговоров я вести не умел, это было совсем не так, как спрашивала Ирма. На стандартный вопрос «Ты меня любишь?» можно было с лёгкостью дать стандартный ответ «Конечно». Что можно ответить на вопрос, настоящий ли ты? Я чувствовал, как напряжённо Катька ждёт ответа, но медлил, не зная, что сказать, понимая, что каждая прошедшая минута разносит, разделяет нас, и всё-таки не решаясь.

Она сделала два невидимых, но слышных шага, я испугался, что сейчас она уйдёт, выдавил:

— Я не знаю. Пока не знаю.

Она не ответила. Я расколол ещё один чурбак, потом ещё один. Катькин силуэт отделился от темноты и сдвинулся в сторону дверного проёма. Там она остановилась, сказала:

— Я тоже пока не знаю, — и ушла.

Я вернулся в свою комнату и долго валялся в темноте, пытаясь