Тот Город - Ольга Михайловна Кромер

В театре над ними подшучивали, все были уверены, что у них роман, не понимали, почему надо скрывать его, ведь оба уже не в лагере. Ося сердилась, убеждала Аллу с Мариной, что никакого романа нет, Витас просто отмалчивался. Удивительно он умел молчать: молчал, смотрел на собеседника синими своими глазами, при этом непременно что-нибудь строгал, или вырезал, или приклеивал, и собеседнику становилось неловко, он чувствовал себя болтливым бездельником и тоже замолкал.

Так прожили они два месяца, а в июле уволили Акинского. Особисты Ухтижемлага обнаружили пятно в его биографии: он скрыл свою настоящую фамилию, Иванов, и жил под театральным псевдонимом — Акинский. Такова была официальная версия. Закулисная же версия утверждала, что Николай Петрович подал ходатайство о присвоении пяти актёрам звания заслуженных артистов и в ответ на недовольство начальства тем, что к награде представляют бывших арестантов, ответил: «А у меня все актёры такие!»

Какая бы версия ни была истинной, добрейший, милейший Николай Петрович, покровитель и защитник актёров, уехал. Новый директор, по фамилии Рыченко, оказался человеком вспыльчивым, грубым, не терпящим возражений. В несколько месяцев он перессорился с большей частью труппы. Вольнонаёмные актёры, декораторы, электрики, рабочие сцены начали увольняться один за другим, на их место приходили случайные, неумелые люди, и в январе сорок девятого в театре случился пожар. Сгорело всё, кроме больших декораций, хранившихся в соседнем доме, и музыкальных инструментов, вынесенных музыкантами с риском для жизни. Витас, обвязавшись мокрой телогрейкой, дважды нырял в горящее здание, но вынести сумел только пару костюмов и несколько партитур из библиотеки театра.

В мужской зоне ОЛП-1 освободили один барак, свезли туда всё уцелевшее театральное имущество и устроили там репетиционную базу. Но что-то большее сломалось, сгорело в огне, пылавшем с такой яростью, что снег почернел на несколько километров вокруг. В Косолапкине, как они называли между собой Дом культуры, в неуклюжем претенциозном здании, над которым они так часто посмеивались, обитал высокий дух театра. То проносился над рядами плюшевых кресел, и у зрителей пробегали по коже мурашки восторга, то слетал на сцену, и солист брал такую чистую высокую ноту, от которой слёзы наворачивались на глаза, то копошился возле софитов, и обычная подсветка становилась волшебным неземным сиянием. А теперь этот дух исчез, в бараке ОЛП ему не было места. Даже начальство это ощущало, и театр оперетты и драмы переименовали просто в передвижной.

Рыченко убрали, потом опять вернули, потом опять убрали. Многие вольные ушли, разбрелись по лагерным агитбригадам, кто устроился в воркутинский театр, кто — в сыктывкарский. Отдельные счастливцы, у которых кончились все сроки, возвращались домой. Марина и Алла, которым оставался ещё год лагеря, считали дни, Ося решила подождать их. Витас тоже остался в театре. Вдвоём с Осей они соорудили такие декорации к очередной премьере, что даже новый начальник лагеря, известный суровым нравом, объявил им благодарность.

— Если бы ты сейчас мог жить где угодно, — спросила его как-то Ося, — где бы ты жил? Куда бы ты поехал?

Они сидели в Осиной комнате, за занавеской, пили настоящий чай, заваренный в настоящем, только чуть-чуть щербатом чайнике, — за год Ося обросла имуществом. Кроме чайника, у неё была настоящая подушка и два настоящих крепдешиновых платья, купленных на толкучке и перешитых. Имея доступ к театральным запасам, можно было из старых списанных вещей, обрезков и остатков соорудить себе полный гардероб. Строго говоря, это даже не было бы воровством. Но Ося не могла. Алла над ней подшучивала, Ося отмалчивалась, потом не выдержала, сказала Алле: «У них я не возьму ничего. Я не размениваю душу на тряпки». «Красиво, аж жуть», — сказала Алла, но шутить перестала.

Витас молчал, Ося повторила:

— Так куда бы ты поехал?

— Наверное, никуда, — после долгой паузы ответил он.

— Никуда? — переспросила поражённая Ося.

— Никуда. Когда у тебя нет дома, не всё ли равно, где именно у тебя его нет.

— Так заведи себе дом, — предложила Ося. — Сколько можно жить в этом сарае.

— Дом обязывает, — медленно сказал он. — Если есть дом, должна быть хозяйка, должны быть дети. А угол ни к чему не обязывает, ты можешь быть гол как сокол и так же свободен.

Ося встала и отошла к печке проверить чайник. Всё чаще и чаще в последнее время заводил он с ней такие беседы. Понимая неизбежность разговора, она хотела оттянуть его как можно дольше, боясь, что потеряет Витаса, если не навсегда, то надолго. А сейчас вдруг решилась, вернулась к столу, спросила, встретившись с ним взглядом:

— Ты хочешь мне что-то сказать, Витас?

Он посмотрел удивлённо, и Ося уже пожалела было, что затеяла это опасное разбирательство, но он ответил, всё так же медленно и серьёзно:

— Да. Ты права. Пришло время нам поговорить.

— Мы только и делаем, что разговариваем, — сказала Ося, вдруг снова испугавшись.

Он провёл по столу рукой, сметая крошки с клеёнки, словно отбрасывая последние Осины слова, потом сказал:

— Ты знаешь, о чём я.

Ося наклонила голову, он встал, подошёл к ней, взял за руку, спросил, улыбаясь:

— Мне необходимо опускаться на колени?

— Не надо, не надо на колени! — испугалась Ося.

— Тогда я просто жду твоего ответа, — чётко выговорил он.

Всё имеет цену, напомнил Осе не вовремя проснувшийся внутренний голос. Два с лишним года прекрасной дружбы дорогого стоят. Давай, плати.

— Витас, я не могу, — сказала Ося. — У меня есть муж.

— У тебя был муж, — поправил он.

— Ты этого не знаешь, и я этого не знаю.

— Если бы ты была моей женой, я нашёл бы тебя где угодно и был бы рядом, — с сильным акцентом сказал он. — Я думаю, что твой Яник поступил бы так же. Если его нет рядом с тобой, значит, его нет. Ведь ты же писала везде, куда можно, и никто не дал тебе никакого ответа.

— Зачем ты убиваешь мою надежду? — спросила Ося. — Она помогает мне жить.

— Она мешает тебе жить. Жить настоящей, непридуманной жизнью, здесь и сейчас, а не в прекрасном «потом». «Потом» может и не наступить, Ося.

Вот сейчас она скажет ему нет, и он уйдёт. И она опять останется совершенно, невыносимо одна. И он прав, «потом» может и не наступить. Но что делать, что же ей делать, если душа её занята, окольцована, помечена чёрной меткой «Пожизненно принадлежит».

— Тебе трудно ответить сейчас, — сказал он. — Но рано или поздно ты поймёшь. Я буду