Вижу сердцем - Александр Сергеевич Донских

Озябших, вымокших солдат, наконец, распустили по станциям.

Генерал, бегло, скользом осмотрев станции и коммуникации, пошуршав для порядку документацией, задержался недолго и, уезжая, пообещал капитану Пономарёву, что он лично и его рота непременно будут отмечены высшим руководством. И до тех пор, пока автомобиль с генералом не скрылся за леском, ротный, один – офицеры «улизнули» в тепло – под дождём и ветром, стоял выпрямлённо, едва не по стойке «смирно». «Из самого штаба армии жди, братишка, благодарность, – блаженствовала, но и наконец-то передыхала душа капитана Пономарёва. – От генерала!.. Ну, вот: кажись, жизнь начинает улыбаться и мне, простому русскому служаке».

И только так подумал, как к нему неверным, вроде как даже крадущимся шагом подошёл один из взводных и пришёптывающим, почти поскрипывающим голосом сообщил, что рядового Салова нигде нет. Внутри у ротного, показалось ему, что-то хрустнуло и оборвалось.

Искали, прошаривая ближайшие леса и балки, надрываясь голосами, всей ротой час, два, три, четыре, пять. Вымокли, вымотались, охрипли, обматерили промеж себя на тысячный раз и Салова, и ротного. Наступил вечер, следом – ночь с разошедшимся дождём, с холодом. Нет рядового Салова; и непогода не пригнала его к тёплым станциям. Пришлось капитану Пономарёву, не спавшему всю ночь, ранним утром доложить о чрезвычайном происшествии командиру батальона, и голос тоже срывался на пришёптывание и поскрипывал, будто в горле что застревало. А из телефонной трубки – так и такое, что проскребло по самому сердцу:

– В твоей роте, Пономарёв, чёрт знает что творится!..

И – ещё, и – ещё. Чего только не напомнили ему.

Поморщился одной щекой капитан Пономарёв, присдавил губы. Однако в голове стали бить молотки, в коленях ослабло, а горло вовсе перекрыло, не вздохнуть.

Через сутки об исчезновении солдата уже знали в штабе армии. В полк и в роту капитана Пономарёва наезжала комиссия за комиссией: не обижают ли солдат, исправно ли кормят, сколько спят они, какое обмундирование на них, – сколько ссыпали вопросов на бедную голову капитана Пономарёва! В конце концов вместо благодарности за учение он получил выговор с унизительными внушениями.

Капитан Пономарёв был добрым и в общем-то душевным человеком, но теперь его сердце словно бы подменили. Как он был зол! Как ему хотелось отмщения!

– Я лично верну в полк этого негодяя и с треском отдам его под суд! – в канцелярии возмущался перед своими офицерам ротный.

– Рядовой Салов опозорил роту, батальон, полк! – каждый день по нескольку раз вспоминал обиду капитан Пономарёв перед строем солдат. – А казалось бы, чего ему, паршивцу, не хватало: накормлен, обут, одет, сон восемь часов, – всего через край для нормальной жизни. Ну, случались какие-то пустяковинки, но не вечно же им быть – каких-то два годочка…

– Эх, попадись он мне – выпорю, как отец! – шипел сквозь зубы капитан Пономарёв уже наедине со своей душой.

2

Хотел так капитан Пономарёв: утречком пассажирским поездом приехать в нужный районный городок, тотчас же самолётом – в Говорушу, на родину рядового Салова. Хотел, чтобы получилось одним духом, внезапно и грозно, – как у военных и должно быть. За два денька управиться надо – и назад: ротных дел – страсть сколько. За шкирку беглеца – и назад. Однако судьбинка снова обошлась с ним по-своему – только лишь к ночи он добрался до районного городка: железную дорогу ремонтировали, поезд часами стоял или тащился. Потом – пешком до аэровокзала: «Ничего, марш-бросочек. Не привыкать!» Плутал в потёмках по каким-то кривым неосвещённым улицам и заулкам, брёл по колким кустам и хваткой траве, по огородам даже, упираясь в заборы и нарываясь на цепных псов. «Ни людей, ни машин, ни огоньков. Не город – дыра!» Лишь на заре выбрел, в конце концов, к аэропорту, к самым заокраинам городка. На дверях вокзала, скособоченной бревенчатой избушки, – увесистый амбарный замок. «И где такой отыскали!» С раздражением и досадой узнал капитан Пономарёв, что самолёты в посёлки Тофаларии не летают уже двое суток, потому что погоды нет. Рывками укутался в свою офицерскую плащ-палатку, завалился для сна на скамейку; скрипел шепотком, будто песок пережёвывал:

– Попадись ты мне, стервец!..

Возле вокзала уже понагорожено навесов и палаток; дотлевали в зяблой тьме костерки; какой-то юный полуночник тихонько и нежно напевал, бренчаще и нудно музицируя на гитаре. Капитан Пономарёв, быть может, запамятовав, что не в своей роте, не в казарме, прицыкнул:

– Эй, хватит возгудать! Отбой!

Спать капитан Пономарёв ещё не хотел, внутри горело после «марш-бросочка», но как он любил порядок и дисциплину!

– Лежи, мужик, пока лежится, – ответили ему улыбчивым, но хамоватым баском. Девчата захихикали.

Да, за стенами казармы, за калиткой КПП – жизнь другая. Капитан Пономарёв укутался плотнее.

Спал всего ничего. Росистая прохлада защекотала в носу – очнулся и увидел высокое проголубенное небо и кромочку ясного золотого солнца. Только небо и только солнце он видел. И захотелось смотреть только на небо и только на солнце. Тихо-тихо кругом, народ ещё спит. Пахнет подмокшей – росы густы – золой костров, прелыми мхами тайги. Она вот сразу тут, протяни руку – затронешь молодую сосёнку или багуловую ветвь. «Хм, чудно, – подумал капитан Пономарёв, не желая шевелиться и не уводя глаз от неба, – чего мне вдруг показалось: вся моя жизнь, все мои волнения, тревоги и беды – мелконькая, пустяковая сумятица. Бегаю, бегаю, деру глотку, деру, но зачем? А вон там, в небесах, что-то такое… что-то такое…» – Не может найти верных слов капитан Пономарёв. Повернулся, кряхтя и вздыхая, на бок, стал смотреть в землю: наверное, не надо бы так думать и чувствовать капитану Пономарёву, командиру роты, человеку дисциплины и порядка. «Дурью маюсь, бездельничаю, вот и взгрустнулось мне, как девице, вот и всякие мыслёнки подкрадываются, точно карманные воришки… Что там рота без меня?»

Народ просыпался, – загомозилось вокруг, костры запотрескивали, закипала в котелках вода. Народ мылся, завтракал, смеялся, прокашливался, курил, перебрасывался словами – жил, как живётся; застала жизнь в полях ли, в лесах ли, у закрытой двери ли, – что ж, надо жить, коли живёшь. А капитан Пономарёв отчего-то не может, как все: он снова перевернулся на спину и смотрит, смотрит в небо, зачем-то вглядывается, вроде как старается запомнить получше. Там голубое и золотое уже слилось