Мера пресечения - Владимир Анатольевич Добровольский

Он Понимающе кивнул.

— А теперь делайте мне предложение, — улыбнулась она блестящими глазами. — И считайте, что я вам предложение сделала.

Он не ответил ей улыбкой — не решился или не сумел.

— Мне говорили, у вас свободна должность… — Какая он не сказал, замялся: советы дяди Коли вылетели у него из головы, — Я бы пошел на любую… Нормировщиком, например.

Она подняла свои гибкие брови:

— Это что-то новенькое! Вы шутите?

— Почему шучу… — он понял, что говорит не то. — Надо войти в курс.

— Нет, вы шутите, — сказала она с облегчением, словно бы убедившись, что худшие опасения ее оказались напрасными. — Такого инженера использовать на такой работе! Не по-хозяйски — это мало. Нас с вами еще пропесочат. И выведут героями фельетона.

— Я бы с радостью… — проговорил он в замешательстве, опасаясь рассердить ее, настроить против себя и тем самым захлопнуть дверь, которая уже приоткрылась перед ним. — Но… комбинат! Где я вам пригожусь?

Она промолчала, словно бы этот естественный вопрос застал ее врасплох.

— Ростислав Федорович! Милый мой нормировщик, разнорабочий и еще кто-нибудь в этом роде! — произнесла она с чувством после паузы. — Мне разнорабочие тоже нужны, но больше всего… вот так, позарез… — провела она ребром ладони по горлу, — нужен главный инженер.

Он мог ответить ей тем же: «Вы шутите?» — но видел, что не шутит и что спорить с ней бесполезно: дверь, приоткрывшаяся перед ним, захлопнулась, ему был поставлен ультиматум, которого он никак не ожидал. Это было то самое, чудовищно невообразимое, о чем говорят: все что угодно, только не это. Он искал работы по силам, а его запрягали в такую повозку, какой и на заводе не тягал. Тут нужна была суровая отповедь, но он, ни слова не говоря, с дурашливой, как подумалось ему самому, улыбочкой встал, неуклюже поклонился и виновато развел руками.

— Ростислав Федорович! — не властно, а как-то иначе, просительно, что ли, воскликнула Муравьева. — Это не деловой разговор!

— Это вообще не разговор, — буркнул он, порываясь уйти.

Она сказала, что согласна — да, не разговор, и нужно сделать это разговором на основе деловых соображений, и потому он должен сесть и выслушать ее внимательно, без той предубежденности, которую она по отношению к себе заметила.

Предубежденность? Он бы ей сказал!

— Садитесь, садитесь, — повторила она так же просительно и нисколько не властно.

Он сел.

— Начнем с того, что мои соображения тщательно взвешены, — заговорила она, обдавая его внезапным холодком: так это было произнесено. — Вы в нашей системе не работали, понимаю, а узкая специализация сегодня — неизбежность, никуда не денешься, велит технический прогресс, но есть еще и это, — постучала она пальцем по лбу. — Мне не нужна ваша инженерская специальность, — улыбнулась она. — Мне нужна ваша инженерская голова.

Опять-таки он должен был что-то сказать в ответ — поскромничать хотя бы, возразить ей или признаться, что ему обидно, когда ни в грош не ставят его голову, но и неловко, когда завышают цену.

Опять-таки он ничего не сказал.

А она опять улыбнулась:

— Выручайте, Ростислав Федорович. Комбинат вам отплатит сторицей.

— Вы, кажется, переплачиваете, — сказал-таки он, и зря: тем самым заранее словно бы соглашался на ее условия.

— Мы в нашей суматошной жизни так часто недоплачиваем друг другу, — ответила она, — что, честное слово, не грех переплатить.

А условия были такие: никаких административных хлопот, никакой текучки, производственный план — забота директора, все сегодняшнее Муравьева брала на себя, оставляя за главным инженером только завтрашнее — технические перспективы.

Она переплачивала: от него требовалось единственное — мозговать в кабинетном или даже домашнем уединении, пользуясь истинными, а не номинальными льготами ненормированного рабочего дня. Ему обещана была свобода.

Задуманное Муравьевой он ухватил гораздо раньше, чем она подвела итог своим соображениям: ей нужен был станочный парк для будущего экспериментального цеха, где местные умельцы, не связывая себя сырьевыми и техническими лимитами поставщиков, могли бы моделировать и строить в натуре опытные образцы. Ей нужен был такой экспериментальный цех, который не съедал бы полностью накопленные комбинатом фонды, и, следовательно, ставилась задача за счет автоматизации максимально сократить процент ручного труда.

В какой-то степени это было по его части — он задумался.

— Не мучайтесь, Ростислав Федорович, — сказала Муравьева и протянула ему чистый листок бумаги. — Пишите заявление.

Он был обескуражен.

— Так сразу?

— Разумеется, — ответила она до того убежденно, что он даже устыдился своей нерешительности. — Более подходящей работы вы не найдете. Тут редкое совпадение интересов — моих и ваших. По крайней мере не частое, — добавила она.

Думал ли он тогда, на комсомольской конференции, что будет у них такой разговор? Мог ли предполагать? Сперва останавливала его трудность новой работы. Теперь останавливало другое. Нельзя делать выбор в жизни, подчиняясь душевным фантазиям, которые к делу не относятся.

— Нельзя, — сказал он. — Нужно посоветоваться.

— С кем? — пожала она плечами, будто ни друзей, ни советчиков быть у него не могло и будто она не знала, с кем советуются в таких случаях.

Он тоже пожал плечами.

— Вы женаты? — спросила она, как бы намереваясь уличить его в тайном грехе.

— Конечно, — ответил он.

Она промолчала, переложила канцелярские папки с места на место, потянулась к сигаретам, но не взяла их, курить не стала.

— Открою вам секрет, Ростислав Федорович. Мне сватают на главного бесцветную личность. Безголовый догматик: новинка в технике для него страшнее войны. Чтобы отбиться, пришлось покривить душой: у меня, говорю, главный уже есть. И даже намекнула, что проведен приказом. Пока вы будете советоваться, они выйдут на отдел кадров и всучат своего. Пишите, пожалуйста, позавчерашним числом.

Скорее всего, она на ходу сочинила легенду, но выглядело правдоподобно, и нужно было писать. Позавчерашним числом.

Когда писал и подписывал, уже думал не о том, как отразится это на его дальнейшей жизни, а только о том, как объяснить это Тане и убедить ее, что все будет хорошо.

5

Потом, после Частухина, пришли начальники цехов: разбор конфликта с бухгалтерией; и разрывался телефон: Муравьеву, Муравьеву; звонили с железнодорожной станции: простой вагонов, грозились штрафом; и она звонила по междугородному, ругалась со смежниками-химиками по поводу пластика — все к вечеру перемешалось. Но в этой обыденной мешанине проглядывал проблеск: что-то удачное, удавшееся, удовлетворяющее, одним словом. Улажен конфликт с бухгалтерией? Да ну! Таких конфликтов бывало десяток за день. Отменены штрафные санкции? Ой ли! Отгрузят пластик в срок? Отнюдь не гарантировано. Дима, шофер, спросил, куда ехать, потому что иногда после работы она заезжала к матери, но ломило в висках от усталости, велела Диме везти ее домой.

— Недосыпаете, Антонина Степановна? — спросил Дима, когда