Тот Город - Ольга Михайловна Кромер

— Ты голоден? Устал? — спросила Ося.

— Нет и нет. А ты?

— Я тоже нет.

— Тогда идём гулять, — объявил он. — Я в Ленинграде впервые, покажи мне, пожалуйста, город.

Ося повела его своим любимым путём. От Московского вокзала вдоль по Невскому они дошли до Дворцовой площади, через Александровский сад вышли к Исаакию, потом — на Заячий остров, к Петропавловке. Витас умел слушать, и она разговорилась, рассказывала два часа без перерыва, пока голос не сел. В Петропавловском соборе он долго стоял у могилы Петра, потом сказал:

— Не случайно Усатый его так любил. Он ведь тоже шёл к своей цели самым коротким и самым кровавым путём. Почему же от Петра осталась светлая память?

— Время, — сказала Ося. — Давно уже нет ни тех людей, что он сгноил на невских болотах, ни даже правнуков их, а прекрасный город, ими построенный, стоит. Это и помнят.

— Нет, — возразил он, — не только время. При Петре продавец пирогов мог стать светлейшим князем, был бы только умён и ловок. А при Сталине князья торговали пирожками, а профессора валили лес.

— Положим, Пётр тоже казнил, и ссылал, и разжаловал, — заметила Ося.

— За что? За тупость, за лень, за неумение или нежелание делать дело. А за что посадили тебя? Меня? Марика? Аллу?

Ося взяла его под руку и повела дальше. На Сенатской площади он снова застрял, обошёл её три раза, постоял у Медного всадника, ещё раз обогнул площадь, сказал Осе:

— Я историю России в лагере выучил. Сидел со мной профессор горного института, русской истории меня учил, а я его насчёт современного искусства просвещал. Он мне и рассказал про декабристов. Так рассказал, что до сих пор забыть не могу. Молодые, богатые, образованные, талантливые — что им было за дело до забитых, до бесправных? А вот нашли в себе смелость заступиться за угнетённых, подняли восстание, вышли на площадь. А за нас с тобой, за сотни тысяч таких, как мы, хоть бы одна душа слово доброе сказала.

— Почему нам так грустно, Витас? — спросила Ося. — Мы свободны, мы в Ленинграде, мы вместе, почему же так грустно?

— Потому что кроме пространства есть ещё и время, — непонятно ответил он.

В Летнем саду играл духовой оркестр, несколько пар кружились в вальсе. Они остановились послушать. Витас вдруг повернулся к Осе и церемонно наклонил голову.

— С ума сошёл, — засмеялась Ося, — я сто лет не…

— Я тоже сто лет не, — перебил он, обнимая её за талию.

Ося неохотно шагнула в круг, но музыка кружила, затягивала, и она перестала стесняться, отдалась на волю летящего кружевного ритма. Вальс кончился, оркестр заиграл танго, Ося хотела уйти с площадки, но Витас не отпустил её.

— Ты хорошо танцуешь, — заметила Ося. — Где научился?

— В Париже, — улыбаясь, сказал он. — Меня учили куртизанки. Дамы с камелиями. А ты? Кто так хорошо научил тебя?

— Яник, — ответила Ося и ткнулась головой ему в плечо, чтобы не видеть, как он изменился в лице. Он нагнул голову, зарылся лицом в её волосы, она слышала, как глухо, неровно, пропуская такт, словно глохнущий мотор, бьётся его сердце, и ей сделалось нестерпимо, невыносимо жалко его.

Ночью он пришёл к ней, присел на край кровати, осторожно провёл ладонью по её обнажённой руке, лежавшей поверх одеяла. Ося подвинулась, давая ему место, он скользнул под одеяло, обнял её, сказал что-то по-литовски. Ося лежала тихо, было странно после стольких лет одиночества ощущать, что она не одна в постели, чувствовать, как чужие, незнакомые руки гладят, ласкают её тело, и было немножко стыдно, что тело оказалось сильнее её, что ночью у неё не хватило мужества сказать нет.

Утром, ещё не открывая глаз, она почувствовала запах свежезаваренного чая и жареного хлеба. Витас орудовал на кухне, как она называла тот угол комнаты, где на ящике с посудой стоял электрический чайник. Ося натянула под одеялом халат, быстро, не глядя на него, проскочила в коридор. Ванная была свободна, она встала под ледяной душ, пытаясь понять, как себя вести теперь, что сказать. Так ничего и не придумав, она вернулась в комнату, села на кровать. Витас протянул ей чашку, придвинул тарелку с гренками, спросил:

— Можно, я встречу тебя с работы?

— Нет, — сказала Ося. — Лучше жди меня здесь, дома.

Так прожили они целую неделю. Каждый вечер, возвращаясь с работы, она находила на кухонном столе красиво сервированный ужин, а на стуле — свежевыстиранное, выглаженное платье. Они ужинали, потом отправлялись в театр, на концерт, на выставку, он никогда не говорил заранее, куда её поведёт. Днём они говорили только о виденных спектаклях, о прочитанных книгах, о музыке, о картинах. Того, что он шептал ей по ночам, днём Ося старалась не вспоминать.

На седьмой день, в воскресенье, проснувшись, она почувствовала, что Витас ещё рядом, ещё в кровати.

— Теперь я знаю, что такое счастье, — сказал он, заметив, что она уже не спит. — Счастье — это открыть утром глаза, увидеть рядом тебя и знать, что ты никуда не уйдёшь.

Ося не ответила.

— Посмотри на меня, — потребовал он, приподняв её голову за подбородок.

Ося сказала, не глядя на него:

— Наверное, я слишком старая, чтобы быть счастливой.

— Глупости, в любом возрасте можно быть счастливым.

— Не знаю. Мне кажется, стать счастливым гораздо легче, когда ты молод. Меньше страхов, больше веры. Проще найти счастье в двадцать и сохранить до сорока, чем впервые найти его в сорок.

— А какое у тебя счастье, Ося?

Ося пожала плечами, он перегнулся через неё, взял с ящика, заменявшего ей тумбочку, блокнот и карандаш, протянул ей, велел:

— Нарисуй мне счастье.

Ося открыла блокнот, зажмурилась, поддерживая игру, и поняла, что совершенно точно знает, как выглядит счастье. У Осиного счастья были тёмные кудрявые волосы, ямочки на щеках, круто изогнутые — лук Амура — губы и большие сильные руки художника, мастера. Она зажмурилась ещё крепче, пытаясь удержать слёзы, но, видно, слаба она стала, распустилась в этой вольной пустой жизни, слёзы всё-таки потекли, оставляя на щеках блестящие влажные дорожки. Не открывая глаз, она слышала, как Витас пробормотал что-то по-литовски, встал, оделся и ушёл.

Вернулся он поздно вечером, собрал чемодан, заметил, не глядя на неё:

— Я взял билет на поезд, но были только на завтра. Придётся тебе потерпеть меня ещё один день.

— Витас… — начала Ося. Он развернулся к ней, закрыл ей рот ладонью, сказал:

— Я всё понимаю и никого