Мимолетный узор - Карл Ефимович Левитин

престарелого Чарлза Шеррингтона: «Мозг и его механизмы» (1934 г.) и «Человек о своей природе» (1941 г.). Целиком попав в плен идеалистической философии, строго отделявшей «дух» от «тела», он пришел к выводу, что никакие поиски того места, где «сознание входит в мозг», или «тех нервных образований, которые генерируют сознание», не приводят к результатам. Он пытался решить вопрос «о мозге и психике» со старых дуалистических позиций, выдвинутых еще в XVII веке французским философом Декартом».

Так было сказано в «Литературке» о человеке, которого называют часто автором «Библии современного идеализма». Слова эти, конечно, справедливы, хотя... хотя существует одна гипотеза, милая моему сердцу — и тем, что она многое мне объясняет, и тем, что я могу считать себя причастным к ней, самым, правда, косвенным образом, но главное, конечно, тем, что она бросает совсем новый отблеск на все рассуждения о религиозности и мистицизме, якобы связанные с изучением мозга. Придумал ее Дмитрий Антонович Сахаров, доктор биологических наук и поэт, а для меня прежде всего — старинный друг. Не раз и не два рассказывал он мне вчерне сюжет этой почти детективной истории, в которой действуют два великих физиолога, Павлов и Шеррингтон, и, наконец, я Сумел подвигнуть его изложить ее на бумаге в виде статьи для журнала, где я работал, и позволить мне быть редактором получившегося произведения. Статья названа была «Хитроумности сэра Чарлза» и наша разборчивая и привередливая редакция единогласно признала ее лучшим материалом года.

Итак, в чем подоплека непонятных, страстных, талантливых, но лишенных всякого видимого смысла нападок Чарлза Скотта Шеррингтона на работы Ивана Петровича Павлова по исследованию физиологического механизма сознания? Отчего столько сил тратил он на то, чтобы дискредитировать условные рефлексы? «Невролог, всю жизнь проевший зубы на этом деле, до сих пор не уверен, имеет пи мозг какое-нибудь отношение к уму?» — недоумевал Павлов. Шеррингтон, получивший в 1932 году Нобелевскую премию именно за исследования в области рефлексов, автор многих работ ло локализации функций в коре головного мозга, увлеченный этой темой еще со студенческих времен, ученый, чьи работы положили начало изучению функциональной организации мозговой коры объективными, физиологическими методами, — и вдруг: «мы должны считать проблему связи разума с мозгом не только нерешенной, но и лишенной всякого основания для ее решения»! Абсурдно, невероятно... Ведь тот же Уайлдер Пенфилд, снискавший себе мировую славу, обнаружив в височных долях коры головного мозга точки, раздражая которые слабым электрическим током, можно вызвать у пациента ощущения событий, некогда с ним происходивших, Пенфилд, пока еще не достигший своего рокового 85-летия и увлеченно ставящий один эксперимент за другим, каждый раз наблюдая четкую, безусловную связь конкретных участков мозга с памятью, одним из важнейших элементов сознания, этот самый Пенфилд писал: «И часто теперь бывает, что во время операции, когда совсем на виду лежит перед тобой мозг сохраняющего сознание пациента и это счастливое обстоятельство дает в руки возможность пролить свет на физиологические механизмы, мне чудится, что учитель стоит позади и заглядывает через мое плечо».

Нелепость, алогизм... Знаменитый шеррингтоновский дуализм нарочит, неестественен, ходулен. «У него, и в самом деле, — что ни строчка, то идеализм, — писал Сахаров, — настоящий идеализм, а не такой, что находили то в теории относительности, то в генетике, то в кибернетике. Идеализм Шеррингтона настолько гол и неприкрыт, что ошибиться просто невозможно. Даже многие западные ученые-естественники, не имеющие диплома философов-материалистов, и те квалифицируют построения Шеррингтона как дуалистические». Для ученого такого ранга — необъяснимо.

Еще менее доступно пониманию поведение Шеррингтона, когда он навестил Ивана Петровича в его лаборатории. «Птица, ищущая свое гнездо, использует прошлый опыт так, как не может сделать рефлекс», — утверждает сэр Чарлз, но Павлов создает и вновь разрушает в своих экспериментах поведение именно такого рода— экспериментально доказывает, что условные рефлексы «могут сделать» то, в чем им отказывает Шеррингтон! Что же англичанин — стремится поставить совместный опыт, найти методологическую ошибку, опровергнуть результаты своего оппонента? Ничуть не бывало— он отделывается бессмысленной, по сути дела, шуткой: «Теперь я могу понять христианских мучеников...». Еще несуразнее история произошла, когда Павлов вернул визит. «Я был в Лондоне, — сообщал он, — на юбилее Лондонского Королевского общества, и мне пришлось встретиться с лучшим английским физиологом-нейрологом Ч. С. Шеррингтоном. Он мне говорит: «А знаете, ваши условные рефлексы в Англии едва ли будут иметь успех, потому что они слишком пахнут материализмом». Ну что это за разговор? Какое там «слишком пахнут»?!

И уж совсем несусветной чушью выглядит попытка Джона Фултона, американца, ученика Шеррингтона, приписать своему учителю честь открытия условных рефлексов Приоритет Павлова легко отстояли — продемонстрировали малоизвестные иностранцам ранние публикации его лаборатории, но весь фокус в том, что в статье Шеррингтона 1900 года, упомянутой Фултоном, и в самом деле описывается реакция животного, предваряющая ход событий, — то есть особый рефлекс, названный Павловым «условным», тот самый, что Шеррингтон впоследствии с такой загадочной яростью отвергал! И даже в 1950 году, когда главный его научный противник уже четырнадцать лет покоился в своей могиле на ленинградском Волновом кладбище, страдающий от артрита девяностотрехлетний упрямый старик нашел в себе силы выступить на симпозиуме по физиологическим механизмам сознания. Он не изменил себе ни на йоту. «Две тысячи лет назад Аристотель задавался вопросом: как же сознание прикрепляется к телу? Мы все еще задаем тот же вопрос», — закончил он свою речь, прозвучавшую очевидным анахронизмом для ученых, перед которыми давно уже стояли совсем иные вопросы.

«Я чересчур зажился на свете, — пожаловался Шеррингтон Джону Фултону, тому самому, что пытался сделать его первооткрывателем условных рефлексов, — но зато я пережил Джорджа Бернарда Шбу». Едва ли это неожиданное добавление случайно — видимо, на память ему пришли едкие остроты великого соотечественника, который не желал мириться с трагикомической позой, выбранной для себя Шеррингтоном, и писал, например, в «Приключениях чернокожей девушки, отправившейся на поиски бога», явно его пародируя: «Разум меня не интересует. По правде говоря, я не знаю, что это такое, и у меня нет оснований думать, что он вообще существует... Стоит ли губить собственную душу и калечить чужие ради того лишь, чтобы узнать нечто новое о собачьей слюне?».

...Так что же за объяснение можно измыслить для всей этой фантасмагории? Лучшее, что я могу сделать — позволить себе длинную цитату из «Хитроумностей сэра Чарлза». Автор, надеюсь, простит меня по старой дружбе:

«Загадка осталась бы непостижимой, когда бы Шеррингтон не проговорился. Но он проговорился. Однажды.

Признание, которому не придали значения ни последователи, ни преследователи, ни нейтральные комментаторы Шеррингтона, мы находим в его известной лекции, читанной в