Чужая корона - Enrique95

Enrique95

Чужая корона

Глава 1

Первым, что вернулось к нему, была духота.

Не тот привычный сухой жар среднерусского лета, к которому он привык за тридцать шесть лет жизни, а другая духота — влажная, плотная, липнущая к коже, будто воздух здесь состоял наполовину из воды. Она давила на грудь ещё до того, как вернулось сознание, ещё до того, как он вспомнил своё имя.

Дмитрий Орлов открыл глаза и не увидел ничего, кроме темноты и смутного пятна света где-то сбоку — огонёк лампы, кажется, масляной, судя по запаху гари и жира, который забивал ноздри. Он попытался сесть — и не смог. Тело не слушалось так, как должно было слушаться тело человека, который последние пятнадцать лет провёл в спецназе и ещё пять — обучая тех, кто пришёл после него. Мышцы отзывались на команду с опозданием, будто сигнал шёл через сломанный провод. Руки казались чужими. Живот — тяжёлым, обвисшим, не тем плоским прессом, который он поддерживал даже после увольнения из органов.

«Контузия, — подумала часть его сознания, всё ещё цеплявшаяся за привычную логику. — Или химия. Или я умер, и это чистилище с сырым климатом».

Он всё-таки сел, опираясь на локоть, и локоть отозвался болью в незнакомом месте — не там, где сидела старая рана от осколка под Грозным, а выше, ближе к плечу. Дмитрий поднёс руку к лицу, чтобы протереть глаза, и замер.

Рука была не его.

Пальцы — длиннее, тоньше в кости, но с рыхлыми, будто заплывшими жиром костяшками. На безымянном — перстень, тяжёлый, с гравировкой, которую в темноте было не разглядеть. Кожа на тыльной стороне ладони была смуглее, чем его собственная, и суше.

Первая мысль была нелепой и оттого особенно цепкой: «Мне что, руку пришили?»

Вторая мысль пришла холоднее и точнее, потому что так его учили — сначала оценить обстановку, потом паниковать, если будет время. Он заставил себя не двигаться и слушать.

За тонкой стеной — судя по звуку, не капитальной, а перегородкой или ширмой — кто-то дышал. Тяжело, с присвистом, как дышат старики или люди с больными лёгкими. Дальше, за окном, которое он теперь различал по чуть более светлому прямоугольнику в темноте, стрекотали цикады — оглушительно, стеной звука, какой не бывает ни в средней полосе, ни на Кавказе. Где-то далеко, но отчётливо, залаяла собака, ей ответила вторая. Пахло не порохом и не бетоном блокпоста, а гнилью болотных трав, конским потом, воском и — отчётливо — застарелым табачным дымом, въевшимся в ткань, на которой он лежал.

Дмитрий осторожно ощупал пространство вокруг себя. Кровать была огромной, с балдахином — пальцы наткнулись на плотную ткань полога. Простыни влажные от пота — не только от духоты, понял он, приложив вторую, тоже чужую, руку ко лбу. Лоб горел.

«Тропики. Лихорадка. Кто-то меня притащил сюда — плен? Госпиталь? Но зачем плену такая кровать».

Он спустил ноги на пол — и снова замер. Ноги оказались короче, чем должны были быть. Не критично, сантиметра на три-четыре, но привычка тела, помнящего каждый свой шаг, каждую длину прыжка, немедленно доложила: не то. Совсем не то.

Дмитрий поднялся, держась за резной столбик кровати, и его качнуло — не от слабости, а от несоответствия сигналов вестибулярного аппарата ожидаемой геометрии тела. Он постоял так секунд десять, привыкая, как привыкал когда-то к новому бронежилету или к протезу товарища, который просил показать, как ходить, чтобы не хромать.

На комоде — он различил его силуэт у противоположной стены — стояла лампа. Дмитрий на негнущихся, чужих ногах пересёк комнату, чуть не запнувшись о ковёр, толщину и мягкость которого он не ожидал, и поднёс лампу к лицу.

За лампой, на стене, висело зеркало в тяжёлой раме.

То, что он увидел, заставило его отшатнуться так резко, что чуть не выронил лампу.

Из зеркала на него смотрел не тридцатишестилетний мужчина плотного, спортивного сложения, каким Дмитрий Орлов помнил себя последний раз перед тем, как… перед чем, он пока не мог вспомнить. Из зеркала смотрел человек лет тридцати с небольшим, с полным, одутловатым лицом, тёмными усами, зачёсанными назад волосами и тяжёлым, немного надменным подбородком. Глаза были тёмные, чуть навыкате. На нём была расстёгнутая ночная рубашка тонкого полотна, и в вырезе виднелась грудь — не мускулистая, а рыхловатая, с редкими тёмными волосами.

Дмитрий поднёс руку к своему — чужому — лицу, и отражение повторило движение.

Он стоял так долго, слишком долго для человека, привыкшего оценивать обстановку за секунды. Мысли метались, натыкаясь друг на друга: это не грим, не маска, не последствия контузии, при которой человек не узнаёт себя в зеркале, — это было настоящее чужое лицо, настоящее чужое тело, и оно двигалось так, как двигался он, Дмитрий, а не так, как двигался его хозяин.

«Я в чьём-то теле, — сказал он себе вслух, тихо, почти шёпотом, и звук собственного — не своего — голоса, низкого, с непривычным для его горла тембром, испугал сильнее, чем сама мысль. — Я, мать твою, в чужом теле».

За перегородкой снова завозились. Скрипнула половица. Дмитрий инстинктивно потушил лампу — тренированное тело реагировало быстрее разума, — и в наступившей темноте услышал, как открывается дверь где-то в глубине комнаты, за пологом.

— Su Excelencia? — раздался женский голос, встревоженный, приглушённый. — Está usted despierto? He oído voces.

Дмитрий не знал испанского настолько, чтобы разобрать смысл целиком, но общая логика фразы — вопросительная интонация, слово, показавшееся похожим на обращение — говорила: с ним заговорили. И заговорили так, будто ждали ответа именно от него.

Он замер, лихорадочно соображая. Годы подготовки учили его одному простому правилу, которое сейчас всплыло само собой, без усилия: если не понимаешь ситуацию — не выдавай, что не понимаешь. Молчание безопаснее любого неверного слова.

— Váyase, — сказал он наконец, повторяя интонацию, показавшуюся ему властной, хотя сам не был уверен, что это слово вообще существует и что-то значит. Мозг, который делил с ним теперь эту голову, — а Дмитрий уже понимал, что мозг не полностью его собственный, потому что откуда-то полезли обрывки чужого языка, чужие привычные жесты, — среагировал раньше сознательной мысли и продиктовал нужное слово.

За перегородкой стало тихо. Потом послышались удаляющиеся шаги,