Я – Товарищ Сталин 10 - Андрей Цуцаев

в полевой форме, ещё не отмытой от грязи дорог, с пятнами глины на коленях и рукавах. Молодой переводчик Рафаэль Альберди, совсем мальчишка, лет двадцати, худой, в очках с треснувшим стеклом, с блокнотом на коленях и карандашом, который он нервно крутил в пальцах. И ещё один человек, которого все знали только как «товарищ Антонио», молчаливый каталонец из службы безопасности, сидевший ближе к двери, с револьвером в руке.

А у самой двери стоял француз, представившийся как Жан Дювалье.

Он прибыл в Мадрид позавчера ночью, через Францию, через Перпиньян, через Фигерас, с документами на имя сотрудника Французской компартии, с письмом от Мориса Тореза и с рекомендацией от самого Андре Марти. Высокий, худощавый, лет тридцати пяти, в отличном тёмно-синем костюме парижского покроя, белая рубашка, тёмный галстук, пальто перекинуто через левую руку. В правой руке он держал небольшой чёрный портфель из толстой кожи, с двумя никелированными замками и ручкой. Он стоял у двери, прислонившись к косяку, и ждал.

Совещание длилось уже третий час.

Сначала говорили о Теруэле. Потом о потерях под Мадридом. Потом о том, что анархисты опять сорвали поставки на фронт в Гвадалахаре. Потом о том, что нужно наконец решить вопрос с POUM раз и навсегда.

— Значит, решили, — сказал наконец Диас, отложил карандаш и поднял глаза. — Начинаем четырнадцатого января. Две интербригады, одиннадцатая и двенадцатая, полностью укомплектованные. Танки Т-26 из резерва, тридцать две машины. Артиллерия с Картахены — сто пять миллиметров и сто двадцать два. Главный удар — здесь, — он ткнул карандашом в точку восточнее Бельчите. — И одновременно вспомогательный — здесь, через Фуэнтес-де-Эбро. Анархистов держим во втором эшелоне. Пусть лезут, когда мы уже проломим фронт. Главное — не дать им командовать.

— Они полезут раньше, — буркнул Листер. — И всё испортят.

— Пусть портят, — ответил Диас. — Главное, чтобы себе, а не нам.

Он перевёл взгляд на француза.

— Товарищ Дювалье, вы принесли материалы по французским добровольцам?

Жан Дювалье оттолкнулся от косяка, сделал три шага к столу и положил портфель прямо перед Диасом. Замки щёлкнули почти одновременно, когда он их открыл. Внутри, сверху, лежала толстая папка с тиснением «Parti Communiste Français», под ней — ещё три конверта с красными сургучными печатями и аккуратно сложенные листы.

— Всё здесь, товарищ генеральный секретарь, — сказал он спокойно. — Полные списки, маршруты, даты прибытия в Перпиньян, дальше через Фигерас и Портбоу. Пятьсот двадцать человек уже готовы. Плюс письмо от Тореза лично вам. И ещё одно — от Дюкло, с подписью.

Диас кивнул, потянулся к папке, открыл её, вынул первый лист — плотную кремовую бумагу с водяными знаками.

И в этот миг всё кончилось.

Взрыв был не оглушительным, как от гранаты, и не громким, как от артиллерийского снаряда. Он был тяжёлым, глухим, будто кто-то ударил огромным молотом по столу снизу вверх, из самой середины портфеля. Сначала вспыхнуло яркое белое пламя, мгновенно вырвавшееся наружу, потом воздух в комнате сжался, как от мощного толчка, и разорвался волной раскалённого газа, огня и металла.

Хосе Диас получил основной заряд прямо в грудь, живот и лицо.

Взрывная волна отбросила его вместе со стулом назад, к стене, метра на два. Рубашка на груди разорвалась мгновенно, превратившись в лохмотья, под ней кожа, мышцы, рёбра распахнулись широкими рваными ранами, как разрезанный ножом мешок. Голова Диаса дёрнулась назад, ударилась о стену, оставив на обоях широкое тёмное пятно. Он ещё успел сделать один короткий хрипящий вдох, кровь заполнила горло, лёгкие, рот, и он затих, осев на пол, ноги подогнулись под себя неестественно.

Хесус Эрнандес сидел ближе всех к портфелю справа. Взрыв ударил ему прямо в бок, живот и грудь. Пиджак разорвало в клочья, кожаная куртка вспыхнула, рубашка загорелась. Кожа на животе лопнула, обнажив внутренности. Он попытался встать, но ноги не держали, он упал вперёд, прямо на стол, лицом в кровь Диаса, руки беспомощно царапали поверхность, пальцы скользили в крови, оставляя длинные красные следы.

Викторио Кодовилья получил заряд в левую сторону груди, плечо и шею. Пальто разорвало, как бумагу, пуговицы отлетели в разные стороны. Шесть шариков вошли в лёгкое, в ключицу, в шею, в челюсть. Один пробил горло, другой — щёку. Он откинулся назад, стул опрокинулся, он упал на спину, голова ударилась о пол. Кровь текла изо рта, из носа, из ушей, из глаз. Он ещё дышал несколько секунд — коротко, судорожно, хрипя, потом затих окончательно.

Педро Чека сидел у стены, дальше всех от стола. Но и ему досталось. Четыре шарика вошли в правое бедро, разорвав мышцы и бедренную артерию, один — в живот, пробив кишечник и печень. Он вскочил, сделал два шага к двери, но нога подогнулась, он упал на колени, потом на бок. Кровь текла по брюкам тёмными потоками, быстро образуя лужу под ним. Он тянул руку к пистолету, но пальцы уже не слушались, рука упала.

Энрике Листер успел инстинктивно отшатнуться назад, когда портфель открылся. Это спасло ему жизнь. Основной заряд прошёл мимо, но осколки всё равно достали: один шарик вошёл в левое предплечье, разорвав мышцу, другой — в бок, под рёбра, третий задел скулу, разорвав кожу до кости. Он упал на пол, перекатился за перевёрнутый стул, вытащил пистолет и крикнул:

— Дювалье! Сукин сын!

Но Дювалье уже не было.

В момент взрыва он сделал шаг назад, к двери, и когда волна ударила, его отбросило в коридор. Француз получил лишь лёгкое сотрясение, несколько мелких царапин от осколков, которые пробили дверь, и ожог на руке. Он вскочил, выскочил в коридор, сбежал по лестнице вниз, через чёрный ход выскочил на улицу, где его уже ждала чёрная «Ситроен» с включённым мотором и открытой дверью.

Рафаэль-переводчик, сидевший в дальнем углу, получил меньше всех ущерба — его задело только осколками стекла от разбитой лампы, несколькими мелкими кусками дерева и одним шариком, который прошил ему мочку уха. Он подполз к Диасу, попытался поднять ему голову. Пальцы скользили в крови. Глаза генерального секретаря были открыты, один был пустой кровавой впадиной, другой смотрел в потолок неподвижно.

По лестнице загрохотали сапоги. Вбежали пятеро охранников в форме, с винтовками наперевес, за ними — ещё двое с пистолетами. Они увидели комнату — и замерли.

Кровь была везде. На столе, на стенах, на потолке, на портретах Ленина и Сталина, на карте Арагона, на документах, на полу, на стульях, на людях. Карта, ещё минуту