"Фантастика 2026-43". Компиляция. Книги 1-21 - Павел Смолин

— Иван Иваныч, — Архип кивнул на чертежи. — Так, а с машиной-то чего будем делать-то, а? Людей-то у нас сейчас почти никого нет, а те, что есть, они все на цехах плавят, да уголь жгут.

— Ты за это не переживай, здесь действовать надобно по ситуации. Если Пимен не обманул, то будут люди.

— Да ты что, Иван Иваныч! — Архип как будто обиделся. — Да разве Пимен обмануть может⁈ Он же не какой-то там… мошенник… Это же Пимен! Ему грех ложью себя марать-то.

— Да, здесь, надеюсь, ты прав, — я сел опять за стол к чертежам. — Я имел в виду, что если всё получится, как Пимен говорил, то люди у нас будут.

— Ежели он сказал, то слов попусту не потратил. У Пимена каждое слово от сердца идёт, потому и верят ему люди.

— Мне тоже он таким показался, даже странно, ведь первый раз по делу этому вроде говорили… — вторую часть фразы я произнёс негромко, как бы сам с собой.

За окном послышался звук колокола.

— Что это, Архип, пожар что ли?

— Да это же на храмовой колокольне звонит, служба закончилась.

— А не боятся колокол расколоть-то, мороз всё же на улице?

— Так звонарь вроде не сильно вдаривает, мягонько. А вообще такое бывает не редко, когда колокол в зиму колется. Вон, пять зим тому назад на переливку два малых колокола с нашей Петропавловской звонницы приносили… Но всё равно звонить-то надо, а то как же без звона-то, ежели звонница имеется.

— И что же, колокола тоже здесь отливали?

— Нет, у нас нет таких мастеров. Там же и форма надобна, и состав знать требуется особый, колокольный. А у нас здесь только слитки бьют, да ещё листы раскатывают. Только в Кузнецке мастера листы много лучше катают, там у них и станок сильный, и медь берут добрую.

— Так разве у нас здесь медь хуже? — я удивлённо посмотрел на Архипа.

— Да медь-то у нас добрая, только как отпустят самую дрянь, так и листы катаются слабые.

— А для колоколов, для них как, хорошую медь дают?

— Ну это как придётся… Оно же как бывает-то, в церковь вроде ходит из конторы каждый, да свечки там ставит как все, а только дела коснётся, так его лукавый и начинает мотать да перематывать, он в столицу угождает, а на колокол похуже выдаёт.

— Что ж так, неужто так сильно угодить надобно, что даже для своей церкви жалеет?

— Так, а кто ж его поймёт-то, в душу-то чужую не заглянешь ведь… Это ладно по зиме ещё бывает редко один колокол рассадят, а на Пасху Христову, там же и половину расколоть могут.

— От радости что ли?

— Так на Пасху же у нас принято любому по своему побуждению на колокольне-то позванивать, вот мужики от удали своей как разойдутся рукой-то, да колокола только в щепки летят. Рука-то у мужика нашего тяжёлая, крепкая, ежели он разухабится, то берегись, это уж точно.

Глава 15

Протопоп Анемподист Антонович Заведенский сидел за столом чинно и в предвкушении знатного обеда разглядывал закуски. Его дражайшая супружница сидела рядом с видом нахохлившейся голубихи. Дома он дал ей крепкое наставление в беседы за столом не вступать, советов никому не давать. Анемподист Антонович понимал, что приглашение за стол начальника Колывано-Воскресенских горных предприятий является знаком высокого признания и потому чувствовал полное удовлетворение собой, жизнью и своим положением в обществе.

Свою супругу матушку Серафиму он немного побаивался, но вообще-то она ему нравилась. «Вона какая она, скольких в подоле мне выносила, — с удовольствием поглядывал протопоп на дебелую Серафиму. — Пущай эти здесь все образованные, а моя зато настойчивая, непреклонная такая…». Вообще-то матушка Серафима была бабой дурной и хамоватой, но Анемподист предпочитал видеть в этом настойчивость и непреклонность, но это, как говорится, было делом мнения и вкуса.

Агафья вышла к столу в бирюзовом платье и с собранными под гребень волосами. Серафима осуждающе посмотрела на молодую племянницу Бэра, но пока ничего не сказала, только поёрзала на стуле и сделала вид, что занята внутренней молитвой, хотя на самом деле думала про себя что-то вроде «Гляньте-ка, вырядилась как бесстыдница… никакого благочестия нет… а на батюшку Анемподиста даже не глянула, благословения не попросила и руку ему не поцеловала…». Серафима вообще никого не любила, кроме себя, своего мнения и своих фантазий, а протопопа Анемподиста она скорее уважала и почитала за святого подвижника, которого никто не ценит по достоинству.

— Что ж, господа, день сегодня не простой, — Фёдор Ларионович сидел во главе стола и говорил свои слова как бы в начало трапезы. — Но благоволением нашей матушки-государыни мы можем и себя в дела государственные причислять, а тем самым и стол наш содержать в необходимом достатке, — Бэр поднял рюмочку, и все встали:

— За матушку-государыню нашу!

— За императрицу самодержицу Российскую, — наклонил голову на слова Бэра Пётр Никифорович Жаботинский.

Выпили и сели за трапезу.

Щи на крепком мясном бульоне были превосходны, да и аппетит после настойки и наливочки разыгрался как надо.

Откушав первое блюдо, Фёдор Ларионович дождался, когда присутствующие закончат опустошать свои тарелки и поднял вторую рюмочку:

— Что ж, господа, хочу вас уведомить, что теперь дело горного производства перешло наконец в точный казённый счёт, а новость сию изволил нам преподнести дорогой Пётр Никифорович, — он посмотрел на Жаботинского. — Пётр Никифорович, полагаюсь на вашу верную службу и всеподданнейшую поддержку государевых дел, очень рад вашему прибытию. Извольте, господа, поднять наши кубки за верного слугу государева и моего помощника полковника горного ведомства Петра Никифоровича Жаботинского!

— Без вашего радения обо всех делах сиих, ваше превосходительство Фёдор Ларионович, моих заслуг было бы совсем ничтожное число, — Жаботинский встал и поклонился в сторону Бэра. — Позвольте прибавить к вашим словам, что за ваше здоровье и ваш ум государственный прежде моего надобно кубки поднять, иначе я не согласен.

— Ну полно, полно… — но было видно, что Фёдору Ларионовичу приятны слова Петра Никифоровича.

Когда все присутствующие насытились первыми и вторыми блюдами, то подали кофий с шоколадом и конфетами. За кофием все уже были расслабленными и сытыми, потому в этой части трапезы полагалось завязаться непринуждённой беседе.

— Дорогой